Уж не отсюда ли истоки ставшего модным впоследствии пожелания поражения собственного правительства в войне?

Разогнать, сократить аппарат пытались цари. Николай I сетовал: «Россией управляю не я, Россией управляют столо­начальники». Ленин приходил в бешенство при виде работы своего аппарата. (Голодающей Москве французы предложи­ли неиспользованные военные запасы консервов за бумаж­ные рубли, которые тогда ничего не стоили. Но Моссовет этот вопрос так запутал, что, в конце концов, он дошел аж до ЦК! Я читал записку Ленина по этому вопросу, и мне помнится, что чуть ли не в каждой строчке там стояло сло­во, начинающееся на букву «г». Люди умирают, а они сове­туются, а не дорого ли будет за бумажки покупать!) Сталин хладнокровно одобрял смертные приговоры аппарату. И что толку? Горбачев начал карьеру генсека сокращением мини­стерств, но... в 1985 году управленцев было 10,5%,а в 1988 году — уже 11,2%.
И уж совсем развернулась бюрократия, дорвавшись до власти. Советского Союза нет, а в Москве все правительст­венные здания так же забиты чиновниками. В российской армии генералов больше, чем во всей Советской Армии, а в Министерстве обороны чиновников на две тысячи больше, чем в советские времена. Что поделаешь, их власть!
Энтузиазмом здесь Делу не поможешь. Бессмысленно ру­гать бюрократов. Нужно точно и целенаправленно изменить, делократизировать систему управления, свято придержива­ясь принципов управления людьми на каждом шагу.
Сделаем выводы по разделу. Если у нас есть хотя бы чай­ная ложка ума в голове, то экономику нам следует сделать плановой и поставить цель: обеспечить необходимыми то­варами весь народ. Такая экономика у нас и была. Ее един­ственный недостаток состоял в полнейшей бюрократизации управления. Только этот тормоз, и никакой другой.

Что надо иметь

Находясь на месте законодателей (конечно, мысленно), мы поняли: необходима плановая экономика, Дело кото­рой — обеспечить весь народ товарами и услугами в мак­симально возможном количестве. Это Дело мы, законодате­ли, поручим своему подчиненному — главе исполнительной власти страны. Разумеется, мы обязаны обеспечить поручен­ное Дело, то есть утвердить соответствующие законы. Какие потребуются законы и как они обеспечат Дело, нам объяс­нит глава исполнительной власти, и когда мы его поймем, то, разумеется, примем законы.
У главы исполнительной власти много Дел, и Дело эко­номики он, вероятно, кому-либо поручит также целиком. Штаб председателя, его аппарат, будет оценивать обстановку и готовить варианты решения Дела. Будут оценены людские ресурсы на перспективу (сколько работников уйдет на пен­сию, сколько придет в промышленность молодых), запасы природных ресурсов, трудозатраты по их задействованию, технические ресурсы, их производительность и соответст­вие сегодняшнему дню, обеспеченность народа товарами и услугами, потребности и срок эксплуатации товаров и многое, многое другое, что необходимо для планирования Дела экономики. Будет выработано несколько вариантов выпол­нения Дела, из которых глава исполнительной власти избе­рет один и предложит его на утверждение законодателям. Конечно, будут обсуждения, конечно, глава исполнительной власти будет объяснять депутатам, почему выбраны имен­но такие сроки, что является тормозом развития экономи­ки, что определяет те или иные цифры плана. Возможно, он и согласится с депутатами, но потребует дополнитель­но обеспечить Дело, например, принять закон об увеличе­нии продолжительности рабочего дня либо о продаже час­ти национальных богатств за рубеж и т.д. В конечном ито­ге законодатели примут вариант плана и от имени народа оформят его своей властью, примут и необходимые испол­нителям законы.
Этот план и его исполнение будут теперь конкретным Делом Председателя правительства. Он разделит это Дело на Дела своих подчиненных, то есть выдаст конкретные за­дания отраслям и предприятиям.
...Из всего вышесказанного следует, что процесс делокра­тизации управления нужно начинать исключительно свер­ху. В экономике России полный бюрократический беспредел, поэтому нужно сначала делократизировать управление эко­номикой государства. На Западе, где экономика традицион­но не управляется, тратить на это силы сегодня, возможно, и не имеет смысла. Вряд ли их политики, которые, надо за­метить, не умнее наших, решатся на что-либо без мощного положительного примера. А убедить их мог бы только при­мер крупной страны — России, Китая или Индии.
На Западе можно незамедлительно делократизировать фирмы и предприятия. Однако и здесь нужно двигаться сверху вниз: сначала реорганизовать предприятие так, что его цеха преобразуются в малые предприятия, затем провес­ти реорганизацию участков внутри цехов. Делократизация рабочих возможна только тогда, когда сверху все будет от­работано и отлажено, когда основная масса вопросов, свя­занных с делократизацией (многих мы даже не касались), бу­дет решена. Это объясняется тем, что любой отрицательный пример делократизации управления рабочими немедленно будет раздут рабочими-бюрократами и использован ими в контрпропаганде. Чтобы этого не произошло, лучше не спе­шить и создать положительные примеры. Процесс делократизации нужно начинать с тех рабочих, которые и сегодня действуют самостоятельно, а убытки от их ошибок будут не очень велики, например станочников, слесарей-сборщиков, ремонтников, шоферов, рабочих, индивидуально управляю­щих какими-либо аппаратами, машинами. Желательно, что­бы у пионеров этого дела было немного потребителей их труда и поставщиков, тогда они смогут сами оценивать по­следствия своих действий. При этом на предприятии нуж­но создать систему страхования, коллективной помощи на случай крупных ошибок, чтобы человек, хоть и был нака­зан за ошибку, но не разорен, не поставлен в безвыходное положение.

В некоторых случаях будет очень сложно создать цепоч­ки исполнитель—потребитель. Например, в промышленно­сти, когда агрегаты, которые выполняют одну технологиче­скую операцию, обслуживаются группой рабочих — брига­дой; на транспорте, когда одна операция — перевозка груза, пассажиров на морском или речном судне, поезде осущест­вляется группой людей. При этом бригаду следует рассмат­ривать как малое предприятие с одним хозяином, который имеет право назначать рабочим зарплату из своего дохо­да, принимать или увольнять их со своего «предприятия». Конечно, здесь сохранится бюрократизм, но вред от него бу­дет минимален, так как при небольшом количестве подчи­ненных хозяин сможет присмотреть за Делом и за тем, как его подчиненные это Дело делают.
Надо помнить, что Дело, которому мы хотим передать власть, беспомощно перед лицом «бюро». Нужно создать гарантии, чтобы «бюро» не смогло проявить свою власть во вред Делу. Поэтому, вводя стандартные товары, услуги, цены, необходимо сделать так, чтобы «бюро» впоследствии не смогло все изменить по своей воле, необходимо, чтобы эти условия были незыблемы и действовали до тех пор, пока исполнители от них не откажутся сами.
При делократизме «бюро» не будет заинтересовано во вмешательстве в Дело. И тем не менее лучше надежно за­щитить от вмешательства начальства стандартные условия. Для этого можно, например, их утвердить совместным ре­шением руководителей предприятия и профсоюза или лю­бым другим способом, при котором вмешательство в стан­дартные условия станет невозможным.
В этом контексте вспомним об одном способе нейтрали­зации власти начальника (заодно посмотрим, как Дело ме­няет психологию людей).
В СССР воинские отличия отмечались орденами — поощ­рение за Дело. Эти ордена учреждались в мирное время (ор­ден Ленина, звание Героя Советского Союза, ордена Красной Звезды, Красного Знамени), когда у армии не было Дела, и во время войны (полководческие, ордена Отечественной войны, Славы), когда Дело было. Статуты этих орденов су­щественно различны. «Мирные» статуты коротки, в них го­ворится, в общем, о некоем героизме, за который этим ор­деном можно награждать. Становится понятно, что авто­ры этих статутов не понимали, в чем Дело солдата, армии; Дело армии — уничтожить врага, поэтому Делу абсолют­но все равно: уничтожен враг героически или как-то трус­ливо. Но «мирный» статут отдает дело награждения солда­та в руки командира, который должен определить, был ге­роизм или нет. Скажем, солдат в бою уничтожил два танка, но вопрос о том, на сколько он проявил героизма — на ор­ден Ленина или объявление благодарности перед строем, бу­дет решать командир солдата, а тому, может быть, не нра­вится внешний вид бойца или лень писать представление на орден ... Эти статуты отдавали власть над солдатами не Делу, а «бюро», командирам. Когда началась война, и Сталин, и Верховный Совет стали оценивать значение орденов по-другому. В статутах орденов Славы и Отечественной войны героизм отошел на второй план, а на первый вышло Дело. В них указывалось, сколько надо подбить танков, сбить са­молетов, сделать боевых вылетов, уничтожить живой силы врага, чтобы получить орден. (С позиции нашего вопроса эти статуты можно рассматривать как перечень стандартных условий — стандартных услуг и их стандартную государст­венную цену.) Поэтому не командир решал, достоин солдат ордена или нет. Если летчик сделал двадцать боевых выле­тов, он должен был получить орден Отечественной войны. В эти вылеты он мог разбомбить какой-то очень важный объект, прорвавшись через сплошной зенитный огонь, на­чальство могло заметить эту нестандартную услугу Родине и представить его к званию Героя Советского Союза. Но если этого не случалось, все равно летчик получал орден Отечественной войны. Если солдат первым спрыгнул во вра­жеский окоп, он получал орден Славы, нужно было только добежать до окопа и спрыгнуть. И храбрецы бежали, а за ними и трусоватые. Именно это нужно было Делу, Родине. (Во время Бородинской битвы не в силах остановить от­ступающие под натиском французов русские полки генерал Ермолов сам пошел в атаку на французов, бросая перед со­бой под ноги французов солдатские Георгиевские кресты: хочешь, солдат, крест на грудь — иди подбери!).
Во время войны статуты и «мирных» военных орденов были изменены. Так, звание Героя Советского Союза стали присваивать за 20 сбитых самолетов противника в любом случае. Могли присвоить и за 5—6, но за 20 — обязатель­но. Один из писателей, пишущих о войне, на мой взгляд, лучше всех понимающий войну, В. Карпов рассказывал о себе. В 1941 году он кончил пехотное училище, но был аре­стован и осужден как враг народа. Из лагерей ему удалось попасть на фронт, где он стал разведчиком и захватил 20 «языков», то есть 20 раз уходил в тыл к немцам и там за­хватывал вражеского солдата, доставляя его в свой штаб для допроса. За это ему полагалось присвоить звание Героя Советского Союза. Можно представить положение его ко­мандиров: вдруг он, враг народа, со Звездой Героя убежит к немцам? Тогда с них за такое представление голову сни­мут. Тем не менее представление написали, и звание Героя Карпову было присвоено. То есть главное — это Дело, а не характеристика его исполнителя.

Автор привел эти примеры, чтобы читатели поняли, на­сколько важно сознательно передать власть от начальника
Делу. И это возможно всегда и в любом Деле, в том числе и в экономике.
...Здесь предпринята попытка объяснить пути делокра­тизации как можно подробнее, но меня все равно не поки­дает чувство, что приведенного объяснения недостаточно. Поэтому для тех, кто продолжает недоуменно пожимать пле­чами, скажу следующее.
Вы, конечно, слышали и неоднократно (это утверждают все органы формирования общественного мнения), что бу­дущее экономики за малыми предприятиями и за хозяева­ми. Автор предлагает превратить каждого работающего в малое предприятие. Не надо дробить крупное предприятие на десять мелких. Надо, чтобы каждый работник крупно­го предприятия стал единоличным хозяином. Например, в «Форд Моторс Компани» работает 432 тысячи человек, и ав­тор предлагает сделать конкретные шаги к тому, чтобы эта компания состояла из 432 тысяч мелких предприятий и ка­ждым управлял единоличный хозяин.
Я понимаю, что многие продолжают недоумевать, пото­му что академики уже много лет утверждают: чтобы стать хозяином, человек должен получить средства производст­ва и землю в личную собственность с правом продажи. Но это либо глупость людей, никогда не работавших и не знаю­щих, как создаются материальные блага общества, либо под­лая корыстная заинтересованность тех, кто эти идеи рас­пространяет.
Первое, о чем надо задуматься: для чего человеку собст­венность на средства производства, на землю? Либо для того, чтобы с их помощью создать товар или услугу, продать их и получить средства к существованию, либо для того, что­бы перепродать все это и нажиться на этой перепродаже. Любому обществу важно, чтобы человек использовал эти средства для первой цели. Достижение второй цели ничего не дает обществу. Она позволяет обогатиться только парази­там общества — спекулянтам, а то, что спекулянты действуют вполне легально, их паразитическую сущность не меняет.
Среди нынешних героев Запада есть братья-евреи, кото­рые в Нью-Йорке занимались скупкой-продажей земли. Эта деятельность их обогатила, они стали мультимиллионерами, но от их деятельности Америка не стала ни на грамм богаче, в ней не появилось ни одного лишнего дома, лишнего ки­лограмма хлеба или стали. Образно можно сказать, что это экономический онанизм, эти люди в экономике удовлетво­ряют только себя лично, такая экономика не имеет выхода к обществу. Американцам это очень нравится, и нам неза­чем вмешиваться в их дела. Но зачем это нам?
Если человек добывает средства к существованию своим трудом, честно, в поте лица своего, то тогда его волнует, как продать изделия, а не как продать инструменты, с помощью которых он изготовил эти изделия, как продать пшеницу, а не землю, на которой он ее вырастил. В этом случае абсо­лютно безразлично, кому принадлежит земля или станок.
В 50-х годах в Айове, хлебном штате США, вдруг ста­ло резко уменьшаться число фермеров, владеющих землей. В чем было дело? Богатство фермера определяется объемом продажи зерна, а для его получения фермеру нужны земля, трактор, комбайн, плуг, сеялка и прочее. У фермеров того времени не было денег иметь все сразу, и они предпочита­ли приобретать только движимое имущество, а землю брали в аренду, поскольку покупка земли — мероприятие и доро­гое, неответственное. Фермеры имели возможность не спе­ша оценивать и участки, и место постоянного жительства. Для нас здесь важно другое: труженику не важно, кто вла­деет инструментом, которым он пользуется. Не инструмент определяет его доход, а собственный труд. И это в США, где люди путают частную собственность с Господом Богом!
Существует расхожее мнение, что к личной собственно­сти работник относится более бережно, чем к обществен­ной или чужой. Это и так, и не так. Например, в России леса, находившиеся в пользовании общины, оберегались миром очень тщательно, а разделенные на участки для личного поль­зования быстро уничтожались взаимными порубками.
Дело обстоит по-другому, если рассмотреть отношение работника к инструменту. Если с помощью какого-то ин­струмента человек добывает деньги своим трудом и, осо­бенно, если этот инструмент достаточно дефицитен, то работник будет хранить и беречь его очень тщательно уже в силу того, что любой инструмент имеет свои индивидуаль­ные свойства, к которым работник привыкает и знание ко­торых превышает производительность его труда. Например, бригада слесарей или плотников напряженно работает очень примитивным инструментом — молотком. Хотя все молот­ки на вид и одинаковы, стоит только их перемешать и дать каждому рабочему чужой молоток, производительность тру­да у всех упадет (в этом можете поверить автору: я работал слесарем и знаю, что такое молоток).
Работник и бережет, и очень ревниво относится к тому, с помощью чего он зарабатывает. Скажем, у всех водите­лей одинаковые автомобили, но сколько энергии и выдум­ки тратят наиболее толковые шоферы на то, чтобы их ав­томобиль даже временно не попал в чужие руки, хоть и к опытному шоферу. Они говорят «моя машина» не потому, что они за нее заплатили или могут продать, а потому, что она позволяет им зарабатывать. А кому она принадлежит — дело десятое.

Хотелось бы, чтобы читатели поняли: хозяин тот, кто в своем Деле имеет возможность самостоятельно распоря­жаться доходом и делать затраты. И если работник не со­бирается продать инструмент, с помощью которого он де­лает Дело, то и собственность на него не имеет значения — он все равно к нему будет относиться бережно. А если он собирается продать инструмент, то он уже не работник и нам не интересен. Поэтому автор считает, что идеи о необ­ходимости продать все богатство страны в частную собст­венность распространялись не только недоумками, но и ко­рыстными и подлыми людьми, не теми, кто собирался зара­батывать хлеб свой «в поте лица своего».

Что с нами сделали

Строго говоря, этому вопросу не место в книге, где рас­сматриваются вопросы управления людьми, не стоило бы путать с этими вопросами вопросы собственно экономи­ческие. Но сказав а, надо сказать и б.
Мы уже доказали, что огромнейший урон экономике страны был нанесен уничтожением планирования, а плани­рование — это вопрос управления людьми, вопрос по теме книги. Не меньшее разрушение вызвала и собственно эко­номическая причина, связанная с бюрократической зашоренностью одних консультантов нынешних политиков и ко­рыстной заинтересованностью других.
До каких пор остальные ученые будут терпеть положе­ние, при котором звание «ученого» дают людям, занимаю­щимся пустопорожним умствованием и паразитирующим на одураченном обществе? Эти экономисты-теоретики бу­квально высосали из пальца новое «мышление» в эконо­мической науке, так называемую монетаристскую теорию, которая очаровала политиков, и они назвали ее краеуголь­ным камнем реформ. Между тем суть теории столь же про­ста, сколь и глупа и сводится к замене планирования неким рыночным регулированием. Приведем такую аналогию: вы планируете потратить свои деньги: купить продукты пита­ния, пальто, стол на кухню и так далее. Монетаристы, пре­жде всего, объявят вас неспособным правильно это сделать, неспособным спланировать собственные покупки, посколь­ку, по их теории, планировать должен не покупатель, а ры­нок. Но если денег (монет) у человека много, то здесь и ры­нок бессилен, так как, по их мнению, человек в этом случае будет покупать что попало, а не то, что ему действитель­но нужно. Если же денег будет очень мало, то только тогда человек купит то, что ему нужно. То есть только при не­достатке денег, считают монетаристы, рынок будет управ­лять экономикой, и она будет делать то, что нужно общест­ву. Таким образом, исходное положение состоит в том, что и производитель, и покупатель не способны сами оценить ситуацию. Упрощенно идею монетаристской теории можно сформулировать так: скажем, если некто имеет мало денег накануне зимы, то он купит зимнее пальто, а если много — то пляжный зонтик.
Единственный практический выход монетаристской тео­рии — не давать денег для покупки, причем деньги не дают­ся ни прямо, ни косвенно, для чего резко повышаются проценты за кредит, и покупатель не может взять деньги в долг, деньги делаются дорогими. Читатели, наверно, слышали по телевизору, радио и читали в газетах о том, что правитель­ство реформаторов борется с проклятыми промышленни­ками, требующими денег и кредитов; это и есть следствие внедрения идей монетаристов.
В начале книги я писал, что долго не мог опубликовать или пропагандировать теорию управления людьми, так как не видел экспериментального, практического ее подтвержде­ния. И только найдя его в боевых уставах армии, увидев по­ложительные результаты эксперимента, я решил опублико­вать и саму теорию. В отличие от нашей теории монетаризм имеет множество примеров практического применения, и все до одного отрицательные. Ведь наши «реформаторы» взялись внедрять ее в СССР, когда эта теория уже с треском разва­лила экономику Южной Америки, под ее натиском с грохо­том рухнула экономика Польши, флагман реформ Венгрия дожилась до того, что сегодня в домах 37% венгров нет ни одного электрического прибора, впрочем, у многих венгров уже и нет денег заплатить за электроэнергию.
Для тех, кто понял, как действует бюрократ, как бездум­но подписывает он подготовленные аппаратом решения, в этой ситуации нет ничего нового, но все-таки маразм та­кой силы не может не удручать... Ведь эти идеи внедряют­ся не только у нас, но и во всех «цивилизованных» странах, лишь азиаты наблюдают за этими попытками с презритель­ной усмешкой.
Приведем слова уже упомянутого в этой книге Ли Якокки о последствиях действий монетаристов в колыбели «рыноч­ных отношений» — в США: «Я вспоминаю день 6 октября 1979 года как день позора для нашей страны. Именно то­гда Пол Уолкер и Совет Федеральной резервной системы объявили учетную ставку для первоклассных заемщиков — прайм-рейт — плавающей. Вот когда монетаристы провоз­гласили: «Единственным способом затормозить инфляцию является осуществление контроля за денежной массой, и черт с ними, с процентными ставками».
Как всем нам, испытавшим на себе этот губительный спо­соб, известно, принятое тогда решение породило гигантскую волну экономических катастроф. Следовало найти более подходящий способ борьбы с инфляцией, а не возлагать ее бремя на плечи рабочих автоиндустрии и жилищно-строи­тельной промышленности. Когда будущие историки станут изучать наши методы лечения инфляции и тяжкие муки, ко­торые причиняло это лечение, они, вероятно, будут сравни­вать их с кровопролитиями средневековья!