Но она уже ничего не хотела знать. Она отвернулась от него...

Опять это проклятое чувство — невозможно, но все же она каким-то образом знала, что ей не следовало его испытывать.

Первый человек уже взялся за ручку двери, но вдрух обернувшись с улыбкой спросил:

— Правда?

— Да.

— Ммм?

Но она уже ничего не хотела знать. Она отвернулась от него, быстро подошла к комоду, схватила со стола край простыни и накрыла все, что лежало на одеяле. Потом повернулась к двери и сказала:

— Спасибо.

…

Она сидела на кровати и ждала. Прошло много времени, но никто не выходил. Тогда она поднялась, накинула на себя старую ночную рубашку и все так же крепко прижала к груди простыню, которой накрыла окна. Она должна была знать, что эта штука, на которой они сидели, взорвется. Должна была знать — хоть это и было эгоистичным чувством, — что эти ублюдки знали, как ослаблять любой заряд. Но ей было наплевать.

Она подняла одеяло, вышла из комнаты и направилась вниз по лестнице. Наверху он спускался с женщиной. «кто эта женщина?» — подумала она.

Она улыбалась и смотрела на пламя, пока оно не погасло. Потом стала думать о пустоте. О той пустой, невыразимой, пугающей, всеобъемлющей пустоте, в которую можно уйти. Вот оно! Ее люди. «Войдите, — позвала она, — идите к своим папочкам». Ее пальцы слегка тряслись, когда она складывала простыню на груди, а потом накрыла ею револьвер.

Когда она открыла глаза, то увидела, что в комнате нет никакой стены. А затем — его лицо. Он смотрел на нее. Он улыбался.

Ну и дурацкий же день — что мне теперь с этим делать?