Меня всегда настораживают книги или фильмы, которые публично называют "шедеврами". Не потому, что я не умею признавать достижения других смертных, а потому что для меня шедевральность - это нечто очень личное, то, чем делятся лишь с близкими и родственными душами. А еще я очень не люблю идолопоклонничество и молчание там, где стыдно показать непонимание.
Роман Хелен Девитт "Последний самурай" - типичный пример последнего. После презентации книги в 1999 году на Франкфуртской книжной ярмарке ее сравнивали с эффектом разорвавшейся бомбы, а автора - революционером современной прозы.
По жанровой стилистике специалисты определили это сочинение как роман воспитания, т.е. поставили в один ряд с "Убить пересмешника", "Гарри Поттером" и "Двумя капитанами", предполагая, что тут мы увидим изменение героя, его рост, развитие и преодоление внутренних конфликтов. А что по факту представляет нам на суд и развлечение "Последний самурай"? Прежде всего шок.
Во-первых, это книга совсем не о самураях и японской культуре. Из японского здесь только авторские трактовки иероглифического письма и фильм Куросавы "Последний самурай", который маленький герой произведения смотрит на повторе.
Во-вторых, даже любители потока сознания, который, как икру, не получится потреблять долго и без тошноты, хотят, как мне кажется, чувствовать уважение к себе и некоторую заботу. На страницах Девитт Вас ждет не только глубокое погружение и вынужденное сосредоточие на тексте, но и дополнительные сложности в его восприятии: авторская орфография, часто отсутствующие напрочь знаки препинания. Добавьте к этому отрывочные ссылки на слова и правила из разных языков, их авторские интерпретации и решите, действительно ли Вам так интересно, что случится дальше с малышом Людо.
В-третьих, о Людо. Людо - это ребенок-гений. Пока его мама занимается низкооплачиваемой работой по перепечатке старых журналов, четырехлетний мальчик учит один язык за другим, читает в оригинале Гомера и рассуждает о физике далеко за пределами школьной программы. В их доме холодно. Чтобы согреться, они катаются по кольцевой метро, ребенок иногда капризничает, иногда шокирует серых лондонцев, а мама просто умиляется.
В романе очень много тонких тем, касающихся воспитания, системы общества и проч. Автор строит сюжет вокруг поисков мальчиком отца (читаем - авторитета, мудрости, примера для подражания - как тот же самурай - и пояснения, почему он не такой, как все). Мне же куда более интересно было следить за реакцией общества на необычного ребенка. Реакцией учителей, одноклассников, потенциальных отцов и даже самой матери, которая просто не знает, что делать с таким ребенком. И хотя я даже отдаленно не пытаюсь склонить кого бы то ни было к прочтению "Последнего самурая" или игнорированию этой "современной классики", лично для меня последняя тематика стала единственной причиной дочитать книгу до конца.
Авторы рецензий к роману Девитт периодически поднимают вопрос, в какой из двух ключевых образов - матери или мальчика-гения - Хелен Девитт заложила себя. Мое мнение - матери, но тем интереснее было узнать, что подобный Людо гений существовал в действительности. И звали его Уильям Джеймс Сайдис.
"Затравленный вундеркинд", "самый умный в мире человек" и "несчастный гений" - одни из самых частых слоганов статей о юноше, чей уровень IQ превосходил по сумме уровень Эйнштейна и среднестатистического россиянина (160 + 98 пунктов соответственно против приблизительно оцениваемого уровня Сайдиса в диапазоне 260-300 пунктов).
"Приблизительных" подсчетов в биографии Сайдиса немало. Взять хотя бы количество языков, которыми он владел: по разным данным список языков, с которых юноша мог переводить, варьируется от 40 до 200. Сказать точнее просто невозможно, ведь из чудо-мальчика, способного в полтора года прочесть газету, а в семь аргументированно объявить себя атеистом, родители, университет и общество в целом сделали то, на что не решилась даже с вымышленным персонажем Хелен Девитт. Его просто обнулили.
О достижениях маленького Уильяма, его принятии в Гарвард в возрасте 11 лет, о том, что в 16 он уже сам читал лекции (под неодобрительные улюлюканья студентов, к слову), неоднократно бывал избит, не мог построить личную жизнь и стал газетной сенсацией после политического ареста, - обо всем этом написано немало статей. Но что меня интересует в этой биографии особенно, так это ЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ПРИНЯТЫМ, то самое, которое едва проглядывает в идиализированном образе Людо. Людо всего лишь исключают из школы, отчасти потому что мама не способна отстоять права ребенка, и он ищет отца, т.е. корни, связи, объяснения. Но на удивление у Людо очень хорошо получается взаимодействовать со всеми лже-отцами. Одинокие мужчины не очень убедительно отказываются от помощи мальчика. Трогательная и гуманная история, которая не сложилась таковой для Сайдиса.
В русской традиции таких людей принято одарять фразой "горе от ума". Но мне кажется, что проблема несколько в другом.
То, что способно умилить нас в детях, почти всегда откровенно раздражает в соревновательной гонке взрослых. За популярностью актрисы мы ищем скандальные истории из ее личной жизни, за миллионером - фабрики в Азии с использованием детского труда, за обладателем "Пулитцера" - хорошую пиар-компанию. И ужас в том, что чаще всего мы находим и скандалы, и пиарщиков, и фабрики.
В чем трагедия Сайдиса? Его "трюк" не раскрыли. Не нашли возможность выбить из-под него табуретку, заставляющую всех других утыкаться носом лишь ему в подмышки. Люди даже не нашли возможность оправдать его особенность природной "справедливостью", когда талант в чем-то одном компенсируется физическими недостатками или семейными проблемами. Уильям Сайдис был здоров и внешне привлекателен, он был из полной, любящей семьи, он жил в Америке, стране возможностей, и пользовался этими возможностями в полной мере. Представьте себе только: он как порядочный гений даже не сошел с ума годам этак к 35!
Сегодня имя Уильяма Сайдиса употребляется чаще всего в двух аспектах:
1) одаренность - не залог успеха во взрослой жизни;
2) пресса может разрушить жизнь любого.
О Сайдисе действительно писали много. Вначале с подачи родителей, затем ради того, чтобы писать о чем-то. Газеты упоминали не только его осложнившиеся с возрастом отношения с отцом, но и фотографировали в неопрятном виде, рассуждая о его непривлекательности для женщин, которую он-де прикрывает рассуждениями о необязательности брака. Сайдис безуспешно пытался судиться с газетами, еще не представляя, что подобные вещи станут нормой журналистики уже через несколько десятков лет.
Думая о Сайдисе, я то и дело возвращаюсь к идеи сверхчеловека Ницше. И хотя мне по-прежнему видится в этой теории глобальный сарказм немецкого мыслителя, я понимаю, что толпа сильнее всего, что посмеет, пусть невольно, но возвыситься над ней. Сайдису не дали возможность проявить талант, вытравив его из университета. Ему не дали цель и место в обществе. За обычную ошибку газеты наказали его громко и публично. По сути, ему не дали даже возможности прожить разлагающую его жизнь посредственности. В 46 лет он умер от инсульта, пожалуй, так и не найдя для себя места в этом мире.
Хелен Девитт ни в одном интервью не упоминает Сайдиса. Не известно, слышала ли писательница о нем вовсе. "Последний самурай" - во многом ее личная история, где тоже было много неприятия, агрессии и желания уйти. Мне же подумалось, что история вымышленного мальчика Людо не может касаться его взрослой жизни по одной простой причине: один человек - даже автор - не способен сделать то, на что без центра совести и памяти решается толпа. Об этом думаю, когда решаю, что любить, читать и чем делиться.
Спасибо за внимание!