❤️❤️❤️
В реальности краски полотна ярче, энергия от картины нежно гладит вас. Вы ощущаете застывшую неподвижность сдержанной скорби
История Гогена отзывается болью и радостью в сердце. При жизни он испытывал лютую нужду , бывало, жил на воде и горстке риса. Признание и миллионные продажи полотен не застали его в живых. Но! Он всегда (!) верил в свою уникальность.
❤️❤️❤️
«Я великий художник, и я твердо в этом уверен. Именно из-за того, кто я есть, я вынужден терпеть столько лишений и страданий».
❤️❤️❤️
А сейчас - к фруктам.
❤️❤️❤️
Итак, «Натюрморт с фруктами».
1888год. Холст, масло.
❤️❤️❤️
Картина посвящена художнику Шарлю Лавалю (надпись в нижнем правом углу)
❤️
Перед нами их «скрытый» диалог.
Почему? Ищите женщину, как всегда. Сестра ещё одного художника Эмиля Бернара - 17-летняя Мадлен. Ей увлеклись одновременно друзья-товарищи - и Гоген, и Лаваль.
Вот тогда Гоген написал портрет девушки, на котором у нее чуть раскосые глаза, «звериные» уши и пронзительный «лисий» взгляд.
Точь в точь как на этом загадочном лице персонажа с рыжими волосами, которого вы видите в левом верхнем углу натюрморта «Фрукты». Инопланетная красавица. Раскосая и хищная.
🦊🦊🦊
В искусствоведческих обзорах лицо сравнивают с лисом-искусителем. В нем таится неосознанное, похотливое, разрушительное. Неудержимое.
Оно ВОЖДЕЛЕЕТ.
А при чем здесь дружок Лаваль? А у него в этот момент обручение с Мадлен.
❤️❤️❤️
Гоген строчит девушке письма. Предостерегает ее- как пагубна потеря целомудрия.
Натюрморт «Фрукты» — мрачное и назидательное послание Лавалю.
❤️❤️❤️
Прошло два года. Лаваль заболел туберкулезом и умер. Успел заразить Мадлен. Она скончалась еще через год. Мрачные и тоскливые предчувствия Гогена теперь смотрятся иначе.
Вот такая история картины.
❤️❤️❤️
Вспоминайте о ней, когда будете сидеть за столом у тарелки с фруктами. Берегите себя.
❤️❤️❤️
Сейчас я позволю себе зачитать отрывок из письма Гогена дочери Алине. Уверена, это повлияет на восприятие его картин.
«Я знаю, что значит подлинная нужда, что значит холод, голод и все такое прочее. Всё это ничего — или почти ничего — не значит. К этому привыкаешь, и если у тебя есть толика самообладания, в конце концов ты только смеешься надо всем. Но что действительно делает нужду ужасной — она мешает работать, и разум заходит в тупик. Это прежде всего относится к жизни в Париже и прочих больших городах, где борьба за кусок хлеба отнимает три четверти вашего времени и половину энергии. Спору нет, страдание пришпоривает человека. Увы, если пришпоривать его слишком сильно, он испустит дух!».