Одержимость

Часть первая. Меченосец

Глава первая. Новая жизнь

История эта случилась в небольшом городке, где я жил в двадцатые годы. Этот городок местные жители почему-то называли «маленьким Парижем», хотя как я ни пытался, так и не нашел в нем ни Эйфелевой башни, ни Монмартра. Но зато там были теплые зимы, почти как в моей родной Средней Азии, и отовсюду открывался чудесный вид на сопки, что возвышались над местностью.

«Маленький Париж» поначалу произвел на меня самое благоприятное впечатление. Когда я поселился там, получив место преподавателя в местном вузе, я думал, что обрету долгожданный покой. Казалось, к этому все располагало, и, прежде всего, атмосфера небольшого городка, с его тихой размеренной жизнью, местечка, где никогда ничего не происходит. Бульвар, где неторопливо гуляют жители, река с перекинутым через нее мостом с перилами, панельные дома советской постройки, площадь со статуей Ленина посередине, парки и много зелени, - таким запомнился мне этот городок, на пространстве которого суждено было разыграться драматическим и даже, можно сказать, необыкновенным событиям. Но обо всем по порядку.

Итак, я понемногу свыкался с новой для себя ролью преподавателя в университете. Помню, с каким волнением шел на первую свою лекцию. Но, когда ставишь цель перед собой, страх всегда можно преодолеть! Постепенно я начал получать удовольствие от своих выступлений перед многочисленной аудиторией, и страх прошел сам собой…

В один из тех дней, когда я только делал свои первые шаги на поприще учителя высшей школы, - кажется, это была пятница, - у меня появилось «окно» в расписании, целая пара, - полтора часа свободного времени. Тогда я покинул пустую кафедру и, закрыв дверь на ключ, вышел из здания университета. В моих мыслях было просто пройтись по бульвару, - благо, что до него недалеко, - он находился всего в квартале от того места, где я работал.

Стоял погожий денек «бабьего лета», - было тепло, ярко светило солнце, но в воздухе все же витало дыхание осени, а в парке, через который пролегал мой путь, листья на некоторых деревьях пожелтели, а иные опали и теперь шуршали под ногами.

Бульвар, выше упомянутый, представлял собой длинную аллею, которая служила местом прогулок и увеселений для жителей этого маленького города. По обеим сторонам этой аллеи высились старинные однотонные здания, облюбованные местной администрацией, и тянулись небольшие скверы, а спускалась она прямиком к реке, протекавшей по городской окраине. В выходные и праздничные дни здесь всегда было шумно, иногда устраивались ярмарки или давали концерты приезжие из центра артисты. Однако в тот пятничный день на бульваре было менее оживленно, хотя не сказать, что совсем никого. Молодежь гуляла, купаясь в лучах солнечного света, и я приметил нескольких своих студентов, идущих в ту же сторону – по направлению к реке. Они были так увлечены своей беседой, что прошли мимо, не поздоровавшись со мной. До моего слуха еще некоторое время доносились их веселые голоса и громкий смех.

Я вспомнил себя в этом возрасте, и студенческие годы пронеслись у меня перед глазами, - тогда было всяко, по-разному, - и шумные компании, и беспросветное одиночество, и первая влюбленность, которая не принесла мне радости, но во многом подвигла к творчеству…

В общем, я вспоминал с теплотой те годы, проведенные в Оренбурге, когда проходил мимо сквера, где бил одетый в мрамор фонтан. В выходные дни это место занимали представители местной богемы, - учащиеся художественного училища, здание которого размешалось в глубине этого сквера. Они рисовали друг друга или за скромную плату предлагали свои услуги прохожим. В тот раз там было пусто, но, пройдя еще немного, я приметил женщину, которая стояла на углу у сквера, - возле своего мольберта. Это была какая-то художница, но я бы и не обратил на нее внимания, если б она не окликнула меня такими словами: «А вы, я вижу, решили задержаться в наших краях?» Тогда я остановился, с удивлением глядя на незнакомку, которая мне улыбнулась.

Она была миловидна, но не сказать, что красавица; не лишена некоторого дородства. Лет тридцати на вид. Довольно высокая и русоволосая. А глаза ее были глубокими и темными, как море (почему-то это сравнение мне тогда пришло в голову, и теперь я переписал его).

- Что, простите? – переспросил я.

- Разве вы меня не помните? – спросила она, продолжая улыбаться. Ее вопрос поставил меня в тупик, я только пожал плечами, вглядываясь в ее лицо, а потом до меня дошло.

- Ах, да! Вы же в гостинице работаете… Извините, у меня не очень хорошая память на лица.

Я вспомнил, что видел ее в гостинице, где останавливался сразу по приезде в этот «маленький Париж». На другой день я уже съехал оттуда и перебрался на квартиру, - в один из тех панельных домов, которыми пестрел этот серый городишко. С тех пор прошло около месяца, так что неудивительно, что я не мог вспомнить ту, которую видел раз в жизни.

- Я работала в гостинице, но две недели назад уволилась, - сказала она, сразу помрачнев (видимо, уход оттуда был не из приятных).

- А теперь вы, как вижу, в художники подались? – осведомился я.

- Нет, - засмеялась она. – Это что-то вроде хобби. А, кстати, не желаете, напишу и ваш портрет?

- Как-нибудь в другой раз, - усмехнулся я, продолжая свой путь. Четверть часа спустя я спустился к реке, несущей свои воды с тех круч, вершины которых, казалось, касаются самого неба. Природа тех мест красива и величественна, и, будь я поэтом, непременно воспел бы ее в стихах. Но, увы, моя привычка видеть в расцвете увядание, а в молодости старение сделала меня прозаиком, грубым, прожженным, а порой и циничным. Впрочем, только благодаря этому я смог, как кажется, вплотную приблизиться к Истине…

Этот городок, лежащий у подножия горного хребта, и теперь, спустя много лет, у меня перед глазами. Как и лицо этой женщины, - не могу его забыть! Тогда в тот день я не нашел в ней ничего особенного. Сотни таких же лиц каждый день мелькали передо мной. С кем-то из тех людей мне время от времени приходилось обмениваться какими-то фразами, - причем делал я это без всякого удовольствия, - другие были те, кто слушал мои лекции, - и всегда с неизменным скучающим видом, который сам за себя говорил о том, что на самом деле у них на уме. Живя в человеческом обществе, приходится мириться с тем, что видишь, - с равнодушием и серостью окружающих, с тем спектаклем, в котором и сам поневоле участвуешь. В спектакле этом есть актеры, есть роли, которые они играют с переменным успехом, есть декорации и обстановка, где разворачивается действие этого спектакля. Каждый из актеров играет свою роль по правилам, - так, как ждут от него другие, и редко, очень редко можно встретить того, кто бы осмелился нарушить эти правила…

Российское образование того времени – тоже спектакль, когда одни делают вид, что учатся, а другие – что учат чему-то. И когда я только пришел в высшую школу (точнее, в филиал федерального университета), студенты, кажется, были шокированы моим подходом, думая, что я требую от них слишком многого, - они ведь не привыкли к тому, что надо погружаться в учебу и размышлять над теми проблемами, которые я перед ними ставлю. Наталкиваясь на непонимание, я должен был идти на уступки и смягчать свои требования, - ничего другого не оставалось мне. Наверное, по этой причине я запомнил совсем немного тех, кого учил в те годы, - в память врезалось только одно лицо, - той, что не была моей студенткой, и у которой я сам многому научился.

Впрочем, вернемся к тому дню, с которого начинается это повествование. Я шел обратно, и взглянул на часы: до начала следующей пары оставалось еще сорок минут. Я в уме прикидывал, чем бы себя занять в оставшееся время, когда поравнялся с тем местом, где все еще находилась моя нечаянная знакомая. Завидев меня, она тотчас осведомилась:

- Как, насчет портрета? Вы не передумали?

Я покосился на нее и хотел сказать «нет», но что-то в ее глазах было такое, что я постеснялся вторично ответить отказом. Потом еще раз взглянул на часы и нехотя проговорил:

- Если только недолго. За полчаса управитесь?

- И за четверть часа сделаю набросок, - с готовностью отозвалась художница. – Прошу садитесь.

Я сел на указанный табурет и поздно спохватился, подумав про себя: «На кой мне вообще это надо?» Но уже было поздно. Художница некоторое время разглядывала мое лицо, а потом, прильнув к своему мольберту, быстро принялась работать карандашом. Я жмурился от солнца и с трудом боролся с подступающей зевотой. Клонило ко сну. И мне почему-то представился кот, который в летний день сидит на окне и купается в солнечных лучах. Так я позировал перед этой художницей, сам себе напоминая того кота, беззаботно сидящего на окне. Но вот, наконец, она остановилась, переводя взгляд с меня на свой шедевр. Еще несколько штрихов, и все было готово. Тогда она обратилась ко мне:

- Теперь можно посмотреть.

Я подошел и заглянул в ее мольберт. У этой женщины явно был талант. В портрете, который я увидел, она сумела передать все мельчайшие особенности моего лица. Но это я понял лишь потом, а тогда мне, честно говоря, просто хотелось поскорее от нее отделаться, а потому я, почти не глядя, быстро проговорил:

- Мне нравится, - и тотчас задал вопрос о цене. - Сколько я вам должен?

- А, сколько не жалко, - она махнула рукой, слабо улыбнувшись. Тогда я заглянул в свой кошелек и достал оттуда купюру достоинством в 500 руб. (это все, что было при мне). Отдав деньги, я подождал еще немного, пока она скрутит в рулон свое полотно, и, прихватив его, продолжил путь по направлению к университету. Отойдя на некоторое расстояние от сквера, где позировал перед художницей, я приметил урну для мусора и, недолго думая, подошел и бросил туда ее рисунок, который мне был решительно не нужен. Но потом, едва отойдя в сторону, я вдруг услышал шум приближающихся шагов и обернулся в изумлении. Эта женщина, как видно, еще некоторое время смотрела на меня издали, и от ее необычайно пытливого взора не ускользнуло мое движение по направлению к урне. Тогда, забыв про свой мольберт, она подбежала и достала из урны то, что я в нее кинул, а потом набросилась на меня с упреками:

- Но зачем же так? Неужели вам совсем не понравился мой рисунок?

Я в смущении пытался оправдаться:

- Вы мастерски изобразили мою физиономию. Портретное сходство налицо! Но я как-то не привык любоваться своим изображением. Если хотите, оставьте его себе…

- Тогда я верну деньги, - заикнулась она. Но я остановил ее:

- Да, ладно. Всякая работа должна быть оплачиваемой. Вы заслужили! Всего доброго, - закончил я привычной фразой и поспешил в университет, где провел два занятия, а потом пошел домой.

Об этом случае на бульваре и об этой женщине я, конечно, вскоре позабыл и не вспомнил бы, если б не встретил ее снова, - и в том месте, где совсем не ожидал. Примерно через месяц (это была уже середина осени, - время, когда пришлось надеть теплое пальто), мне понадобилось остричь волосы, а в том квартале, где я жил, была, кажется, всего одна парикмахерская. Туда-то я и направился, - тем осенним воскресным днем, но, когда вошел в салон, увидел ее – ту художницу с бульвара. Правда, теперь в переднике парикмахера, - но да, без всякого сомнения, это была она.

- Фигаро тут, Фигаро там, - засмеялся я. – Это уже третье место, где я вас вижу!

Она улыбнулась мне в ответ и, пригласив в свободное кресло, сказала:

- Если б вы зашли в наш музей, то могли бы увидеть меня и там.

- А вы и в музее работаете? – опять удивился я. - Как вы все успеваете, а?

- Три дня там, три дня здесь, - сухо сказала она и, повязав мне фартук, осведомилась насчет прически.

- Модельная стрижка, покороче, пожалуйста, - проговорил я скороговоркой и умолк, задумавшись о чем-то. Она побрызгала из пульверизатора мне голову и приступила к своей работе. Я не привык говорить, когда «колдуют» над моими волосами, потому хранил молчание, пока парикмахерша сама не нарушила его.

- Вы ведь из Оренбуржья, не так ли? – осведомилась она, как ни в чем не бывало.

- А вы это откуда знаете? – насторожился я, глядя на нее в зеркало.

- Ну, как же? – усмехнулась она. - Тогда в гостинице вы мне давали свой паспорт. Кажется, вас зовут Василий Иванович. Я не ошиблась?

- Нет. Все правильно. И вы запомнили? Удивительно! – поразился я.

- У меня хорошая память на лица, да и имя ваше довольно примечательное, - говоря это, она улыбалась, прямо как тогда на бульваре. Я теперь понял причину той ее улыбки – она просто вспомнила мое имя.

- Вы будете смеяться, если я скажу, что мое детство прошло на улице Чапаева…

Она и в самом деле засмеялась, а потом извинилась и сказала:

- Надо же, какое совпадение! А то, что вы оказались в нашем городе, это тоже случайность?

- Нет, - я качнул головой и нахмурился (на эту тему мне совсем не хотелось говорить). Она продолжила свою работу, и на пол снова посыпались ошметки волос. Потом зажужжала машинка, а, когда снова установилась тишина, эта женщина, глядя на мое отражение в зеркале, как будто невзначай сказала:

- Меня, кстати, Владислава зовут.

- Впервые встречаю женскую форму этого имени, - небрежно проговорил я. - Вашим родителям не откажешь в оригинальности!

- Они умерли, - сказала, как отрезала, моя новая знакомая.

- Простите, - извинился я. Она же замерла с ножницами в руках, отрешенно глядя в какую-то даль, - видимо, в прошлое, где остались ее воспоминания о родителях. Потом она отошла в сторону и включила телевизор, которым пользовались в этом салоне те, кто там работал (правда, в то воскресное утро никого, кроме нее, я не видел). Вернувшись, ни слова не говоря, она снова принялась за дело. Вскоре начался выпуск новостей. Сперва показали главу государства – на его подмосковной даче, - тот что-то говорил (смутно помню), потом - репортаж, посвященный захвату заложников в театральном центре на Дубровке, - в те дни отмечалась очередная скорбная годовщина тех событий.

Когда начался этот репортаж, лицо Владиславы стало мертвенно-бледным, а ножницы в ее руке дернулись, и в первый раз она неосторожно вырвала клок волос из моей головы, что причинило мне боль.

- С вами все в порядке? – осведомился я, заметив ее странное выражение лица. Тогда она, ни слова не говоря, присела на диван, что стоял у стены напротив, и, не выпуская ножниц из рук, уставилась в телевизор, - и смотрела его, пока шел этот сюжет. Потом он закончился, а она взяла пульт, - звук и изображение тотчас пропали. Некоторое время женщина молчала. Я с удивлением глядел в зеркало на ее бледное лицо и видел ее глаза, в которых застыли слезы. Я не решался заговорить с ней, а потом она, опомнившись, взглянула в мою сторону, встала и продолжила стричь ножницами, пока не закончила. Мне было как-то неловко в этот миг.

Когда я встал с места, чтобы рассчитаться с ней, она взяла деньги и вернула сдачу, а потом скрылась за ширмой, что вела в какое-то подсобное помещение. В тот день я так и не узнал, что же было причиной столь резкого перепада настроения у этой женщины. Понял только, что это как-то связано с Норд-Остом. «Может быть, ее родители погибли там?» - думал я, возвращаясь к себе домой. Однако истину я узнал много позже…

Два месяца спустя необходимость постричься снова привела меня в ту парикмахерскую. На этот раз Владислава работала не одна, но даже вдвоем им все равно было нелегко справиться с потоком клиентов, - в тот день к ним выстроилась целая очередь, так что больше часа мне пришлось ждать, пока место в кресле освободится. Когда, наконец, это произошло, она встретила меня без тени улыбки на лице… Вскоре зажужжала машинка. И процесс пошел. За все время она не проронила ни слова; ее лицо, которое я теперь рассмотрел внимательнее, чем в прошлый раз, было сосредоточенным. Между прочим, я заметил у нее на висках волосы с проседью, которых раньше то ли не было, то ли я просто на них не обратил внимания.

Владислава молчала все время и заговорила только, когда я поднялся из кресла и достал свой кошелек, чтобы рассчитаться с ней за стрижку.

- Сегодня вам пришлось ждать, - сказала женщина, передавая сдачу. – Такое бывает часто. Впрочем, раз на раз не приходится. Вот, вам моя визитка, - передавая карточку, она как-то странно улыбнулась. – В следующий раз можете заранее позвонить, и я вам назначу на определенное время.

Я поблагодарил ее и вышел. Новая наша встреча, как уже можно догадаться, состоялась ровно через два месяца. В середине февраля. В тот день утром я позвонил по номеру телефона на визитке, а два часа спустя пришел в салон. Как и в первый раз, она была одна, чему я обрадовался. Эта женщина, казалось, просияла при моем появлении. Все повторилось. Я сел в кресло, поглядывая в зеркало на суетящуюся парикмахершу и думая лишь о том, как бы ее разговорить на тему, которая интересовала меня. Но, увы, ничего не приходило в голову. Поработав машинкой, она отложила ее в сторону и, взяв в руки ножницы, посмотрела на меня в зеркало и заговорила первой.

- Вы – учитель? – спросила она.

- В общем, да. Преподаватель, если быть точнее. Работаю в высшей школе. А как вы узнали?

- Еще тогда, когда прошлой осенью вы позировали мне в сквере, я подумала про себя: «Он должно быть учитель!»

- Да, неужели? – я был немало удивлен ее ответом. - А по каким же признакам вы это определили? Что, у меня мел на рукавах был?

- Нет, мела я не заметила, - засмеялась она. – Но у вас лицо такое… серьезное, что ли. Вы явно привыкли думать. И эта худоба…

- На самом деле, учителем я стал совсем недавно, а до этого… - я запнулся. – Впрочем, какая разница? А что касается худобы, - с детства у меня такое телосложение. Возможно, последствие рано перенесенной тяжелой болезни.

Остригая волосы с моей головы, она продолжала расспрашивать меня:

- А чему же вы учите своих детей?

Я на мгновенье задумался и потом отвечал:

- Детей, то есть студентов, я стараюсь учить тому же, что и учительница из кинофильма советских времен: «Думать, хотя бы самую малость, и иметь обо всем свое собственное суждение!». Наверное, всякий хороший наставник должен учить именно этому…

Владислава улыбнулась, вспомнив фильм, о котором я упомянул (еще бы – его ведь показывают на каждый Новый год!).

- А как насчет личной жизни? – спросив это, она остановилась и в упор посмотрела в зеркало, встретившись со мной взглядом. Я сразу помрачнел.

- Я не женат, если вы об этом…

- Вам тоже не повезло? – она смущенно потупилась. – Я имею в виду, как герою Мягкова из того фильма?

- Я бы не хотел говорить на эту тему, - резко отозвался я. – Может быть, теперь моя очередь задавать вопросы? Когда я у вас тут давеча был, заметил кое-что необычное. Я потом много думал об этом, строя всевозможные догадки… - говоря эти слова, я с удивлением стал замечать, как меняется ее лицо. Владислава побледнела, у нее даже руки затряслись. Честно говоря, меня это слегка напугало, и я остановился.

- Ну, что же вы замолчали? - дрожащим голосом проговорила эта женщина. – Не хотите задать свой вопрос? Ведь только из-за любопытства вы ходите сюда, не так ли?

- Не только, - как бы оправдываясь, отвечал я. – Но и поэтому тоже… Если вы не хотите говорить на тему Норд-Оста, я не вправе настаивать. Это ваше личное дело…

Она некоторое время молчала, - при этом у нее был крайне расстроенный вид, потом, как бы собравшись с духом, выпалила:

- Я была там…

- В те дни?

Она утвердительно качнула головой.

- С родителями?

- С матерью. Отца я потеряла еще раньше – он погиб в Чечне в 2000 году.

- А мама ваша, - заговорил я осторожно, – так понимаю, она…

- Она задохнулась, - с трудом сдерживая рыдания, отвечала Владислава. – В тот день она умерла, а я выжила… Вот, только зачем?

Она вдруг бросила ножницы и, закрыв лицо руками, выбежала за ширму. Я остался один, сидя в кресле, с повязанным на шее фартуком, весь в волосах и не до конца подстриженный. «Довел до слез бедную женщину!», - говорил я про себя, раскаиваясь в содеянном. Вскоре появился очередной клиент, интересуясь, где же мастер, а я не знал, что ему ответить. Потом женщина, вытирая рукавом слезы, появилась из своего укрытия, чтобы закончить начатое дело. В тот день мы расстались, больше ни слова не сказав друг другу.

Глава вторая. Надпись на стене

В начале марта, кажется, случилось это происшествие, которое, по большому счету, ко мне никакого отношения не имело, но, так уж вышло, что я оказался вовлеченным в его расследование… Была середина недели. В то будничное утро хлестал косой дождь (такая погода держалась уже несколько дней подряд), и я под зонтом шел на работу, но все равно промок до нитки. Настроение – под стать погоде, а тут, как назло, с самого утра надо лекцию читать перед большой аудиторией!

Стоя у трибуны и подглядывая в свой конспект, я проговорил минут пятнадцать или двадцать, после чего, по своей привычке, начал перекличку, - с целью контроля посещаемости. Зал тотчас же пришел в движение, - как всегда, заводилами выступили задние ряды. Но едва я приступил к списку с фамилиями студентов, как увидел вошедшую в аудиторию девушку – это была секретарь из приемной нашего учебного заведения. Она поднялась к трибуне и тихо сказала мне:

- Вас вызывает директор…

Я на мгновенье растерялся:

- Прямо сейчас?

Она кивнула в ответ.

- Это и в самом деле так срочно, или может подождать до перерыва?

Эта девушка ничего мне не ответила, однако, ее лицо приняло столь серьезное выражение, что я сдался и последовал за ней, - прямиком в кабинет начальницы (директором вуза была женщина). Оказавшись в этом кабинете, где в последний раз мне доводилось быть во время своего трудоустройства, я поздоровался с этой женщиной и сразу же заметил, что она не одна – в помещении находился какой-то незнакомый человек. Он поднялся мне навстречу, на ходу открывая свое удостоверение.

- Капитан полиции Иванов, - представился он.

- Я оставлю вас, - сказала директриса, проходя мимо меня. Я же с недоумением рассматривал удостоверение сотрудника правоохранительных органов и, возвращая его назад, осведомился:

- Чем обязан вам?

- Мне говорили, что вы большой специалист в области мировой истории, а, кроме того, знаете несколько языков. Это так? – спросил капитан по фамилии Иванов, и в его пристальном взгляде я прочел какое-то недоверие.

- Ну, не будем преувеличивать! Не такой уж я и большой специалист, а что касается языков, - мои успехи еще более скромные. Английский и китайский – на среднем уровне, и совсем немного…

Я не докончил, он перебил меня:

- А как насчет старославянского?

В первый миг я несколько растерялся, но потом нашелся:

- Как вам сказать? Мне доводилось изучать древнерусские летописи, и я, конечно же, со старославянской лексикой знаком. Впрочем, там нет ничего такого сложного… А к чему этот вопрос?

- Да, вы садитесь, господин Арсеньев, - обратился он ко мне как-то совсем неучтиво. – Нам с вами долгий разговор предстоит!

Тогда я сел на стул, а он пододвинул свой чуть ли не впритык к моим ногам и заговорил так, как, наверное, ведут допрос подозреваемого в совершении преступления.

- Где вы были в этот понедельник около десяти часов вечера?

Его выражение лица и грубость произнесенной фразы заставили меня вздрогнуть.

- А к чему этот вопрос?

- Отвечайте! - вдруг резким тоном проговорил он.

- Где я был в понедельник? – я запнулся, с трудом соображая. – Как и всегда, по вечерам в это время дома – смотрел телевизор…

- И кто-нибудь это может подтвердить?

- Ну, не знаю… Я живу один.

- Стало быть, алиби у вас нет.

- Какое алиби? В чем, собственно, дело? – проговорил я раздраженно.

- Дело в том, что в понедельник вечером в нашем городе произошло убийство…

- А я тут причем?

- Вам знакомо имя Алексея Ледяева?

- Нет. А кто это?

- Майор ФСБ в отставке, начальник службы безопасности в банке… - говоря эти слова, капитан Иванов пристально смотрел на меня, изучая мою реакцию. (Все-таки надо отдать должное тем, кто работает в правоохранительных органах – часто среди них можно встретить тонких психологов!).

- Не припомню, чтобы я хоть где-то пересекался с этим человеком, - качая головой, отвечал я. – Да у меня вообще мало знакомых в этом городе, где я живу совсем недолгое время…

- Да, я слышал об этом. Кстати, а что вас заставило переехать сюда?

Я развел руками:

- Думаю, что это мое личное дело!

- Как сказать… - усмехнулся мой собеседник. Я долго держался, но под конец вспылил:

- Если вы меня в чем-то обвиняете, скажите прямо, а не ходите вокруг да около!

Он сделал паузу, а потом сдержанно рассмеялся:

- Никто ни в чем вас не обвиняет, господин Арсеньев! - при этом он отодвинулся от меня и заговорил уже каким-то более доверчивым тоном. – Просто сейчас мы расследуем это дело об убийстве… А вы разве не слышали о нем?

Я качнул головой:

- Новости я не смотрю, тем более, местные…

Капитан Иванов не дослушал и снова прервал меня:

- Так вот, у этого дела есть особенности, скажем так. Майор Ледяев был убит в своем доме, - его обезглавленное тело нашли на следующий день. Убийца орудовал каким-то клинком с длинным лезвием… Как говорит эксперт, это может быть сабля или острый меч. Отрубленная голова была насажена на плафон люстры, висящей в гостиной. Да-да, - он посмотрел на меня. – Можете себе представить такое зрелище? Тело, распластанное посредине прихожей, залитой кровью, и голова, висящая на люстре… Но это не все. Убийца оставил после себя еще кое-что. Вот, взгляните… - с этими словами он достал из своей кожаной папки и протянул мне фотографию.

Это был снимок с изображением стены, на светлом фоне которой чья-то рука вывела надпись буквами кириллицы (среди них были и те, что уже давно не использовались), сложенными в следующую фразу.

(Современная орфография).

Сей муж

Достоин смерти,

Поелику пришел на чужую землю

И захватил ему не принадлежащее.

Приговор привел в исполнение собственноручно.

Сама по себе уже эта надпись выглядела более чем странно – мало того, что она была сделана на старославянском языке, но еще и вещество, которое использовал автор этой надписи, было красного цвета, что сразу бросалось в глаза. Но удивительнее всего было то, что этот человек оставил не только фразу, но и свое собственное имя. Фраза заканчивалась подписью, при прочтении которой у меня мурашки побежали по коже (настолько это было неожиданно!).

Итак, после слов «Приговор привел в исполнение собственноручно» стояла подпись: Влад Дракул.

Я с трудом мог поверить своим глазам и некоторое время вглядывался и в текст, и в два последних слова. Наконец, полицейский, про которого я забыл, с увлечением рассматривая эту надпись на стене, напомнил мне о себе и громко проговорил:

- Что думаете?

Я оторвался от фотоснимка и посмотрел на него:

- Так вы говорите, что это оставил после себя убийца? Удивительно! Ничего подобного мне еще не доводилось видеть…

Я задумался.

- Что скажете про эту надпись? – мой собеседник явно терял терпение и пытался меня поторопить. Я посмотрел на него, а потом заговорил, глядя, по своему обыкновению, в сторону.

- Ведь вы, как я понимаю, ждете от меня какой-нибудь зацепки, которая привела бы вас к преступнику. Но, боюсь, я ничем не могу вам помочь. Единственное, что можно утверждать наверняка, что автор этой надписи – явно знаток старославянского языка. Он использует не только «ять», но и те символы, которые были в ходу еще в допетровское время, даже более того - во времена написания наших летописей, то есть в 14-15 века. Иначе говоря, вы ищите человека образованного… Другой вопрос – для чего он вообще оставил эту надпись? И почему – Влад Дракул?

- Это, может быть, как-то связано с историями о вампирах… - капитан Иванов, кажется, вполне серьезно обронил эту фразу. Но мне стало смешно.

- Влад Дракул, он же Влад Цепеш, что в переводе означает «Колосажатель» - это не граф Трансильвании из книги Брэма Стокера, бессмертный кровопийца, а вполне реальный персонаж – господарь и князь Валахии (ныне Румыния), который правил там в 15 веке. И, кстати говоря, здесь это прозвище «Дракул» написано совершенно правильно – без конечной гласной «а». Дракул в переводе – Дракон. Это прозвище Влад из рода Басарабов унаследовал от своего отца, который состоял в ордене Дракона. Ваш убийца, кем бы он ни был, знает подлинную историю жизни этого правителя.

- Еще что-то? – осведомился капитан Иванов, которому совсем не хотелось ни с чем возвращаться в свое отделение полиции.

- Мне кажется, что необычность этого дела должна быть вам на руку…

Он нахмурился:

- Что вы хотите этим сказать?

- Убийца, как я понял, орудовал каким-то клинком. Мечом, вроде бы, да? Но ведь в нашей стране, насколько я знаю, холодное оружие такого класса должно состоять на учете.

- Да, это первое, что мне пришло в голову – проверить всех, кто имеет лицензию, но пока безрезультатно…

Капитан Иванов не договорил, теперь уже я его прервал на полуслове – не терпелось озвучить мысли, что одна за другой стали вспыхивать в моем сознании:

- Кроме того, убийца, наверняка, был забрызган кровью, - после того, как отрубил жертве голову. Он не мог выйти из дома незамеченным. Надо только опросить местных жителей…

- Василий Иванович, - с нетерпением проговорил мой собеседник. – Вас так, кажется, зовут? Уже все сделано: опросили.

- Неужели никто ничего не видел? – удивился я.

- В прошлый понедельник весь день лил дождь: в такую погоду преступнику ничего не стоило остаться незамеченным (тем более что квартира Ледяева находится на первом этаже). А, кроме того, еще не факт, что он был забрызган кровью!

- Это почему?

Полицейский покосился на меня, а потом снова открыл свою папку и достал оттуда бумагу с нанесенным на ней планом квартиры, где было совершено убийство. Я увидел коридор, который в середине своего пролета имел две двери, ведущие в противоположные комнаты: с одной стороны, была кухня, с другой – гостиная. Как раз именно в этом проходе и лежало обезглавленное тело жертвы.

- Судя по всему, Ледяев сам впустил убийцу в свою квартиру.

- Это был его знакомый?

- Похоже на то! После чего он, ничего не подозревая, пошел по коридору, - и тогда-то преступник выхватил свой клинок, который ему каким-то образом удалось незаметно пронести, и нанес удар сзади. Бах. И голова - прочь. Но сердце еще работало, извергая потоки крови из порванных артерий на шее, а потому тело, падая, забрызгало стены коридора. Сам убийца при этом мог успеть отойти назад…

- Этот человек должен был обладать недюжинной силой, - раз ему удалось так легко справиться с бывшим офицером ФСБ! - заметил я.

- Совсем необязательно, хотя, конечно, резон в ваших словах присутствует, - мрачно качнул головой капитан Иванов. А я продолжал:

- В расследовании любого преступления, как мне представляется, важно установить мотив. Думаю, не просто так убийца оставил на стене эту надпись. Он явно хотел что-то этим сказать. Например, что значат слова «пришел на чужую землю и захватил ему не принадлежащее»? Может, в них сокрыт ключ к разгадке этой тайны?

Капитан Иванов задумался.

- Хотите сказать, что убийство может быть связано с профессиональной деятельностью жертвы?

- Наверняка. Иначе как объяснить эти слова? Убийца явно считает себя судьей и палачом в одном лице. Он вынес приговор, он же привел его в исполнение. То есть с его точки зрения это не убийство, а справедливая казнь! Он просто воздал по заслугам. Вопрос: «Что же такого натворил этот Ледяев, что его постигла такая участь?»

Я вернул фотоснимок, а капитан Иванов сосредоточенно глядел на надпись, явно обдумывая наш разговор.

- Что ж, - сказал он, поднимаясь с места. – Спасибо…

- Всегда рад помочь нашим правоохранительным органам, - вежливо и не вполне искренне отозвался я, позабыв на мгновенье о том, как этот человек немногим ранее грубо допрашивал меня.

- А вы, - усмехнулся он, - кажется, несколько знакомы со спецификой розыскной работы. Откуда?

- В свое время я получил юридическое образование, а, кроме того, являюсь автором нескольких детективных произведений…

- Вот как! - он состроил удивленный вид и протянул мне руку. – Рад был с вами познакомиться… На тот случай, если мне снова понадобится ваша консультация, вы не могли бы оставить свой номер телефона?

Уже на выходе из кабинета этот господин-полицейский обернулся и напомнил мне о необходимости хранить в тайне содержание нашего разговора.

И этот разговор длился больше часа, так что, когда я вернулся в аудиторию, мои студенты уже расходились…

***

Что касается моей новой знакомой, - той, которую в прошлый раз я невольно довел до слез, - в последующие дни, когда установилась, наконец, теплая погода, я несколько раз видел ее на бульваре, в сквере, среди художников. Весной, во время сессии они практиковались в живописи, изображая на своих полотнах природу, отходящую от зимнего сна. Я не заговаривал с ней, а она была погружена в работу с головой или просто делала вид, что не замечает меня. Во всяком случае, я испытывал чувство жалости к этой женщине, - каждый раз, вспоминая ее слова, сказанные с надрывом, и ее лицо с глазами, полными слез, ее неподдельное горе, - да и зачем было врать? Все, в том числе седина волос, замеченная мною в прошлый раз, свидетельствовало, что она и впрямь пережила многое в своей жизни. Да, Владислава не оставила меня равнодушным, - это была любовь, но, скорей, в христианском смысле, то есть любовь брата к сестре. Плотского влечения не было, - по крайней мере, в то время…

Так, пролетели еще два месяца. И пришло время мне наведаться в парикмахерскую. На этот раз я несколько колебался, прежде чем решиться на звонок той, которая вызывала во мне столь противоречивые чувства…

Я пришел в назначенное время и тотчас же сел в кресло. Она, не глядя мне в лицо, принялась за свое дело. А потом вдруг остановилась и спросила:

- Что вы знаете о Норд-Осте? Это правда, что я прочла на вашем сайте?

- О чем это вы? – я удивленно посмотрел на нее.

- Да-да, я наводила о вас справки в Инете, - она улыбнулась. – Я прочла вашу статью о тоталитарном государстве… Вы там пишите, что среди тех чеченцев были агенты ФСБ. Это правда?

Я растерялся ненадолго, не ожидая такого поворота событий и лихорадочно вспоминая свою статью.

- Прямых доказательств этому, конечно, нет, но есть некоторые основания для такого рода предположений…

- Вы говорите точь-в-точь как юрист, - она неприятно рассмеялась. – Не надо крутить. Просто скажите, что думаете.

- Я думаю, что Норд-Ост – это наше «11 сентября», - проговорил я со вздохом. – Но вам, уж конечно, известно о тех событиях больше, чем мне, ведь вы там были в то самое время! А вообще, - я обратил внимание на присутствующих в салоне, - конечно, нам лучше поговорить об этом в другом месте и в другое время…

- Когда и где? – тотчас же осведомилась Владислава. И я назначил ей встречу у того самого сквера, где она имела обыкновение заниматься живописью.

Вечером того же дня мы встретились. Я пришел раньше нее, вскоре появилась и она – в летнем цветастом платье. Тогда мы решили просто прогуляться и направились в сторону реки. Она тотчас завела разговор на тему, которая ее интересовала. Я сказал, что думаю о теракте на Дубровке, и спросил:

- А что вы помните о тех днях, проведенных «в плену»?

На некоторое время она ушла в воспоминания, что сделали мрачным ее лицо, потом, наконец, проговорила:

- Помню сцену, на которую вышел человек, открывший стрельбу. Людей с автоматами. Помню свой страх и испуганные глаза матери, держащей меня за руку. Женщин в черных балахонах. Помню, как нас выводили в туалет и ту жуткую оркестровую яму. Помню, как мне вдруг стало плохо, и как все закружилось перед глазами… Помню, как очнулась в больничной палате и позвала свою мать. И лицо доктора, который сказал, что ее больше нет. Это все, что я помню. О тех днях остались отрывочные воспоминания. И с тех пор прошло больше двадцати лет…

Я слушал ее очень внимательно. Под конец глаза этой женщины увлажнились, и слезы покатились по лицу ее.

- Сколько лет вам тогда было?

- Двенадцать.

- И вы уже остались круглой сиротой, - я покачал головой. – Не представляю, через что вам пришлось пройти! Я свою мать потерял уже в зрелом возрасте, и то было тяжело…

В тот день мы прогулялись по бульвару, а, когда стемнело, я проводил ее до дома. Мы расстались, а увиделись снова лишь много дней спустя и в другом городе… Впрочем, обо всем по порядку.

С полным текстом повести можно ознакомиться на ЛитРес:

https://www.litres.ru/vasiliy-arsenev-23382374/oderzhimost/