Капитан Сурцуков Анатолий Васильевич
Во время войны в Афганистане нашим летчикам на вертолетах запрещалось перевозить местное афганское население, кроме случаев, когда на это ставилась отдельно задача командованием с КП ВВС 40 А.
Этот запрет действовал потому, что в начале афганской эпопеи были случаи, когда под видом страдальцев из регионов в крупные города, где базировалась наша авиация, в том числе и в Кабул, проникали душманы, воспользовавшись доверчивостью шурави (в переводе с наречия дари, на котором говорят афганцы, означает «советский»). Так сказать, «с доставкой на дом». И, конечно, это не могло не вызывать чувство досады у военного руководства, и, кроме того, увеличивало риск проведения террористических акций, имевших в городах более масштабные последствия и повышенный политический резонанс. Поэтому данный запрет выполнялся пилотами вертолетов неукоснительно.
Однажды, где-то в апреле 1982 года, нашей паре с Юрой Наумовым, моим ведомым, поставили задачу на перевозку какого-то имущества в наш батальон, дислоцированный в районе Митерлама, что неподалеку от Джелалабада.
По заведенному у нас порядку, я первым выполнил посадку на площадку вблизи батальона, при этом на заходе ведомый прикрывал меня, а я оценивал условия на посадке с тем, чтобы потом довести их Наумчику.
Приземлившись, открыл свой левый блистер, высунулся в него, и, глядя назад по заходу, стал заводить ведомого на посадку. В это время борттехник привычно распахнул входную дверь, опустил трап и попытался по нему сойти на землю, чтобы осмотреть вертолет. Но не тут-то было… Его буквально смела невесть откуда взявшаяся толпа афганцев, будто цунами, мгновенно заполнившая грузовую кабину нашей восьмерки (вертолет Ми-8).
Рассевшись – кто на сиденьях, кто на полу, а кто даже на створке, пристроившись, как «зайчики в трамвайчике», они, нахохлившись, настороженно поглядывали на ошалевшего от такой наглости бортача, видимо, прикидывая, какой бакшиш (подарок, подношение, плата за что-либо) «за билет» тот с них потребует.
Возмутившись таким бестактным поведением местных аборигенов, я дернул стоп-краны, выключая двигатели. Нисходящее глиссандо движков слилось со стоном сожаления туземцев, понимавших всю неоднозначность ситуации…
Выйдя в салон, я, демонстративно положив руку на кобуру пистолета, скомандовал: «Выходи строиться!». И, что интересно, меня поняли!
С унылыми лицами афганцы нехотя покинули грузовую кабину, но тут же, когда мы с экипажем вышли из машины и предусмотрительно закрыли за собой дверь, окружили меня и что-то очень быстро-быстро и все одновременно залопотали на своем наречии. Особенно наседал один довольно молодой парень с умным лицом и очень выразительными темными глазами. Он еще отличался от других мужчин своим чисто выбритым лицом.
Довольно долго продолжалась эта словесная атака, во время которой я понял только одно слово, часто повторяющееся: «Кабуль, Кабуль, Кабуль…»
Видимо, очень ему захотелось в Кабул. За это время подтянулся экипаж Юры Наумова, они с интересом, присоединившись к моему экипажу, наблюдали за этой сценой.
Я начал спокойно и даже доброжелательно, на чистом русском языке объяснять своему «визави», что, мол, нельзя, запрещено, не могу, мол, я, ну вообще никак не могу, правда, правда… Но тот, непонимающе тараща на меня свои огромные черные глазищи, все повторял: «Кабуль, Кабуль, Кабуль…», при этом все более усиливая эмоциональный напор.
Вспомнился известный анекдот, когда человек, стоящий на берегу реки со стремительным течением, за поворотом заканчивающейся водопадом, видя плывущего по реке, предупреждает его об этом на разных языках.
Вот и начал я ему, прикалываясь, изъяснятся на разных языках, чтобы добиться от него понимания: – Ду ю спик инглиш? – Кабуль, Кабуль, Кабуль… – Парле ву франсе? – Кабуль, Кабуль, Кабуль…
– Шпрехен зи дойч?
И тут происходит нечто невероятное! Глаза афганца округлились от удивления, на лице появилась блаженная улыбка, счастье буквально изверглось из всего его существа, и он, радостно подпрыгивая на месте, залопотал на ЧИСТЕЙШЕМ НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ: – Оооооо! Я, я, натюрлих, их бин шпрехен зи дойч зер гут, данке!
И сотрясаясь от возбуждения, в крайней степени ажитации от того, что наконец-то языковой барьер преодолен, препятствия к пониманию ликвидированы, начал долго и нудно на немецком языке объяснять мне, насколько ему нужно в Кабул. Нуу-у, а мне-то что делать? Собрав в памяти все свои познания немецкого языка, я только и смог произнести: – Нихт, нихт ферштейн! Цурюк, ферботен!
Боковым зрением увидел, как все члены наших экипажей, ухватившись за элементы конструкции вертолета, ржут вповалку!
Тут, к счастью, подоспел переводчик из батальона, который помог нам объясниться, используя язык дари, на котором говорят афганцы.
Оказалось, что этот парень – учитель немецкого языка в местной школе! Он являлся активистом и агитатором-пропагандистом политики партии НДПА ( Народно-демократическая партия Афганистана. Местная правящая в то время партия) в данной местности. За активную деятельность душманы заочно приговорили его к смерти, пообещав, что и семья его тоже не избегнет этой участи, и назавтра, по данным нашей разведки, они готовили нападение на их кишлак. Стало понятно, почему он был так настойчив.
Пришлось нарушить инструкцию… Взяли мы его на борт… Вместе с семьей…
Из Книги "Лётчицкие рассказы". Книга 3. Под общей редакцией Анатолия Сурцукова. Рисунки Владимира Романова.