Рассказ Елены Кочминой.
Петр Алексеевич сидел на своей кухне напротив окна, бездумно уставившись в кружку с кофе. За окном было серое майское утро, мелко моросил дождь, вокруг высились мрачные дома, по темному, мокрому асфальту катились одна за другой машины. Через минуту в небесной вышине как будто образовалась небольшая щель, в которую, боясь не успеть, неудержимо ринулись яркие солнечные лучи. Легким золотом запутались они в светлой зелени молодой листвы, где-то рядом защебетали птички и, серость растаяла, как не бывало её вовсе.
На душе Петра Алексеевича была темнота, и никакие солнечные лучи не могли её разодрать. Полковник в отставке, он никак не мог найти себе занятие достойное его звания. Бездействие угнетало его, ну не идти же полковнику в грузчики, на самом то деле! Да и жена, надоела уже: займись, да займись чем-нибудь. Раздражение на жену нарастало от одной только мысли о том, что она постоянно ходит в какой-то храм и носит деньги попам. Дочь Алена, студентка пединститута, не ночевала вчера дома, а третьего дня у пятнадцатилетнего сына Максима нашел в кармане сигареты и устроил ему серьезный «разбор полетов». Плюс ко всему и свое собственное сердце начало шалить и что-то сильно давило под левой лопаткой. От всего этого, так в один момент накатившего на него и, несмотря на утреннее время, Петр Алексеевич решил заменить кружку кофе рюмочкой водки. На душе стало чернее, и начали кружиться странные мысли. А что если закончить всё это одним махом? Нет человека, нет проблем?
Резко зазвенел звонок мобильного телефона, выдернув Петра Алексеевича из его тягостных дум.
– Полковнику физкультпривет!
Голос из юности, дорогой и приятный сердцу, Сашка, заводила всей их компании.
– Буду ждать тебя в «Ромашке» в четыре часа, не опаздывать! Возражения не принимаются.
Как всегда Сашка не терпел возражений, какой-либо отказ он и не думал принимать даже от полковника. «Ромашка», это маленькое кафе, через квартал от дома Петра Алексеевича, излюбленное место встреч всей их дворовой детворы. Полковник как будто очнулся от своих мрачных дум и пошел собираться на встречу с другом.
Полковник, желая отделаться от назойливых мыслей, пришел на встречу заранее и уже сидел на лавке возле «Ромашки» и смотрел на подъезжающие машины. В назначенное время на автостоянку кафе плавно вкатился черный внедорожник, из которого рывком выскочил Сашка и ринулся навстречу другу, широко раскинув руки для объятий. Сашка сгреб полковника своими ручищами и оглянулся на свою машину. Петр Алексеевич с удивлением, во все глаза смотрел, как из машины чинно выходит какой-то поп в рясе и с крестом на груди! Полковник с досадой смотрел на священника и какая-то смутная догадка вертелась в его голове. На него нахлынули воспоминания детства и юности и теперь, ни редкая бородка, ни топорщащиеся во все стороны усы, не могли обмануть полковника. Это был Егор, душа их компании. Если Сашка был заводилой и нередко провоцировал конфликты с ребятами из соседнего двора, заканчивающиеся, как правило, дракой «стенка на стенку», то Егор никогда не дрался. С детства он очень любил читать книги и обладал феноменальной памятью. Егорка обожал «Трех мушкетеров» и часто рассказывал их историю во дворе, за это мальчишки прощали книголюбу нежелание драться. Он увлеченно делился с восторженными слушателями повестью о жизни мушкетеров, в азарте схватив ветку, делая ею выпады как шпагой: «а он ему: на, на, на. А они его окружили и на-а-а ему!» Слушатели в возбуждении от актерского мастерства Егора, хватали ветки и вступали в нешуточные бои.
Предубеждение против священников отразилось на лице Петра Алексеевича, но Егор не замечая этого, сдержанно улыбался, а глаза его, казалось, весело смеялись.
– Отец Георгий, – отрекомендовал друга Сашка. Полковник, не зная как обращаться со священником, с недоумением молчал и ждал, что будет дальше. Не обращая внимания на смущение друга, Сашка и отец Георгий направились в кафе, где развернулась беседа в стиле: «а помнишь…». Через некоторое время полковник, как будто выпал из общей беседы, к Петру Алексеевичу вернулось недавнее сумрачное настроение. Это не укрылось от внимательного взгляда священника и ему захотелось узнать, в чем дело.
– Петя, да что с тобой? – участливо спросил отец Георгий. И полковник сам того не ожидая начал рассказывать ему о своих тревогах, и о детях и жене и о том, что сердце давит.
– А давай я за тебя помолюсь, хочешь?
– Конечно, хочет, какой разговор, – встрял Сашка.
– А, пожалуй, что и помолись, может и получится что-нибудь.
Полковник не верил в силу молитвы, но на всякий случай, хуже ведь не будет!
– Но ты уж тогда в храм приходи, хоть иногда, – добавил отец Георгий.
– Ладно, – и Петр Алексеевич махнул рукой, кто проверять-то будет, ходит он в храм или нет, достаточно того, что жена ходит, а он «вот еще, чего не хватало».
Незаметно проскочило лето, настал чудесный сентябрь. За окном начинали золотом переливаться кроны деревьев. Медленно отрываясь, какой-нибудь листок, завораживающе кружился в прозрачном воздухе и плавно падал в зеленую ещё траву. Все как-то в жизни полковника постепенно наладилось. Жена по-прежнему ходила в храм, но уже не пилила как прежде за отсутствие работы, видимо смирилась с военной пенсией, не маленькой, хоть и не достаточной. Дети учились: дочь на третьем курсе, сын в десятом классе. Сердце перестало щемить, стало все вроде бы как нельзя лучше и обещание ходить в храм, данное отцу Георгию, благополучно забылось.
В дверь резко позвонили, Петр Алексеевич пошел открывать. Принесли телеграмму. Умерла теща Вера Степановна. «Зачем телеграмму?», подумал полковник, «неужели нельзя было просто позвонить, в наше-то время?» Жена полковника, Екатерина Сергеевна была на работе и, узнав о такой новости, долго молчала, не в силах выдавить хоть слово.
– Я отпрошусь и скоро приеду, – вымолвила она и положила трубку служебного телефона. Алена прибежала из института, радостная и возбужденная, узнав о смерти Веры Степановны, безудержно, горько разрыдалась. Бабушку она очень любила и летние каникулы, поведенные у неё, считала самым счастливым временем жизни. Максим тоже очень любил бабулю, как он её называл, но в душе радовался, что теперь можно законно пропустить три учебных дня и не делать уроки.
Выехать удалось лишь после обеда следующего дня, нужно было уладить с рабочими и учебными обязанностями. Кроме того Екатерина Сергеевна долго молилась в храме, но ничего не сказала мужу, не желая видеть его раздражение. Теща полковника жила примерно за сто километров от города, в селе Заозерное, и Петр Алексеевич надеялся быть на месте задолго до вечера, часам к четырем.
На протяжении почти всего пути был асфальт, машина мерно катилась и никакие трудности не предвиделись. Наконец, они свернули с шоссе, и несколько километров предстояло проехать по проселочной дороге. С самого утра, лил невероятный для сентября ливень, как будто отголосок лета ворвался напоследок. Шумно отработав положенное время, сила ливня угасла, и вместо него зарядил мелкий дождь, как будто наверху разложили редкое сито, и капли почти невидимо, с неизменной скоростью летели и летели, превращая добротную в сухую погоду проселочную дорогу, в непролазное месиво грязи. Примерно в километре от села, когда уже хорошо было видно серебристый крест на маковке сельского храма, машина безнадежно застряла в наезженной колее. Петр Алексеевич выругался, Екатерина Сергеевна вздрогнула, но смолчала.
– Давай помолимся Николаю Угоднику, он обязательно поможет.
– Поможет, как же! Он что, мне машину подтолкнет, твой Угодник. Дети сидели, молча уткнувшись в гаджеты, им некуда было торопиться. Екатерина Сергеевна достала свой истертый молитвослов, нашла нужную молитву, и губы её беззвучно зашевелились, только иногда слышно было: «О всеблагий отче Николае, пастырю и учителю всех верою притекающих к твоему заступлению…». Полковник, не скрывая злости, резко вылез из машины и, тут же, угодил в глинистое месиво по щиколотку. Это разозлило его еще больше, он с силой пнул колесо, как будто оно было виновато в этой, грязище. Петр Алексеевич стоял и рассеяно смотрел на дорогу, дождь прекратился, но легче от этого не стало. Под левой лопаткой что-то опять сжало.
«Правило веры и образ кротости…», услышал полковник из приоткрытого окна, а в это время с пригорка спустилась Нива и остановилась в паре метров от них. Водитель вышел из машины, совершенно не обращая внимания на липкую жижу, как будто его совсем не волновали испачканные туфли и заляпанные толстым слоем грязи брюки. Мужчина поздоровался за руку с полковником.
– Застряли? Спросил он. Екатерина Сергеевна радостно распахнула дверцу машины и звонко воскликнула.
– Коля, ты ли это? Она узнала бывшего односельчанина. Сразу после школы он уехал из села, в девяностые годы сумел как-то продержаться на плаву и даже развить свой бизнес, неизвестно каким чудом избежав столкновений с бандитами. А года три назад, вдруг, ни с того ни с сего, начал помогать восстановлению сельского храма, посвященного Успению Богородицы.
– Катя, Веры Степановны дочка?! Вот так встреча, домой едешь?
– Мама умерла, вот хоронить едем, да застряли.
– Как умерла? Удивился Николай и широко перекрестился.
– Царствие Небесное рабе Божией Вере. Ну, вы тут крепко застряли, – задумчиво произнес Николай, – я на своей Ниве, пожалуй, вас не вытащу. Вот что, пересаживайтесь-ка вы в мою машину, а за вашей пришлем трактор. Не бойтесь, – сказал Николай, глядя на кислое лицо полковника, – ничего с вашей машиной не сделается все равно её отсюда без подмоги не вызволить.
В доме семейство встречал брат Екатерины Сергеевны, Виктор. Полковник, уладив дело с застрявшей машиной, вернулся поздно. Дети ушили ночевать к дяде Вите. Все же приятнее провести ночь с двоюродными братьями и сестрой, почти одногодками Алене и Максиму, чем с любимой при жизни, но теперь уже покойной бабушкой. Екатерина Сергеевна вошла в комнату, где на табуретках стоял гроб с мамочкой, слезы тихо катились и она не собиралась их утирать. На столике стоял портрет Веры Степановны, стакан водки, накрытый ломтиком хлеба. Екатерина Сергеевна вылила водку в помойное ведро, а хлеб вынесла во двор и покрошила птицам, снимать тряпки, которыми были завешаны зеркала и стекла, она не стала.
Дочь села рядом с гробом матери и стала читать Псалтирь. Петр Алексеевич подошел к двери комнаты желая утешить жену, но оттуда доносилось: «Блажени непорочные в путь, ходящие…», и полковник пошел спать в каморку за кухней.
Едва рассвело, в не запертую дверь, в дом без стука вошли две соседки Веры Степановны. Одна ровесница покойницы, Валентина Федоровна, кругленькая старушка, с платком на голове как у Гоголевской Солохи. Другая –непонятного возраста, на вид крепкая молодуха, про таких говорят: «русская красавица». Екатерина Сергеевна стояла в недоумении и ждала, когда соседки объяснят свой столь ранний приход.
– Катенька, здравствуй. Мы, вот помочь пришли. Ты не волнуйся милая, – неожиданно звонким голосом заговорила Валентина Федоровна, – мы с Любушкой все приготовим на поминки-то. Она продолжала щебетать, не давая Екатерине Сергеевне вставить хоть слово.
– Витя-то вчерась все привез из продуктов-то, а мы уж и котлеток накрутили, и кутию справим и блинчики напечем. Анька-то моя с коровой управится да и подможет нам. Почти не обращая внимания на Екатерину Сергеевну, соседки, непрерывно щебеча, направились на кухню.
– Вы, наверное, лучше меня все знаете, – пробормотала, теперь уже хозяйка дома, – вы распоряжайтесь как знаете, – запоздало проговорила она.
Все утро шли сельчане попрощаться с умершей и помочь в скорбных хлопотах. Ближе к одиннадцати к дому, подъехалш небольшой грузовичок, из кабины которого, вышел местный фермер дядя Ваня. Он тихо прошел на кухню и сел в уголке за печкой, ожидая дальнейших указаний. Уже многие годы в дни похорон фермерский грузовичок превращался в катафалк, и дядя Ваня увозил на нем усопших сельчан в последний путь.
Дождь прекратился, тучи не расходились, все было серое и мрачное, но вот ветерок разорвал облачные клубки и солнышко, как будто спохватившись, что зазевалось, метнуло в просвет облаков пучок ярких стрел – лучей. Народ собирался во дворе и в полдень неизвестные Екатерине Сергеевне односельчане вынесли гроб. Выстроилась процессия и все неспешно отправились к бывшему клубу, где была устроена небольшая церквушка, до времени, пока не восстановят разрушенный храм Успения Пресвятой Богородицы.
Отпевание служил протоиерей отец Павел. Жители батюшку уважали, священник все-таки, но полюбить ещё пока не успели. Заозерцы считали батюшку надменным и слишком культурным, горожанин какой-то. Сельчанам он казался слишком строгим, и они немного побаивались с ним разговаривать, считая, что отец Павел не снизойдет до них, – деревенщин. Батюшка всего этого не знал и не замечал, думы его занимало восстановление храма. Совсем недавно с Божией помощью и усилиями местного благотворителя Николая на храм был возведен синий с серебряными звездами купол, увенчанный серебряным же восьмиконечным крестом. «В аккурат к Успению Богородицы управились», размышлял отец Павел, «не иначе Сама Владычица расстаралась». На поминках присутствовал Николай, давешний спаситель полковничьей семьи. Батюшка называл его странным и, как казалось сельчанам «неприличным» словом – «ктитор», из присутствующих разве что Екатерина Сергеевна понимала, что «ктитор», это жертвователь, попечитель храма.
Думы не отпускали отца Павла и на поминальной трапезе. Он думал о том, что заготовленных дров не достаточно на всю зиму, чтобы протопить храм в бывшем клубе, а ещё нужна электропроводка в восстанавливаемом храме. Нужно закупить и провода и розетки и включатели и много всего ещё. А главное, кто будет устанавливать это все, неужели Петровича местного просить?
Все сельчане звали электрика именно «Петрович», а молодежь даже и не знала, что имя у него было Владимир. Петрович был мастером своего дела, да вот беда, овдовев он начал налегать на горькую. По старой привычке его постоянно звали в дома починить проводку, да расплачивались в основном самогонкой, и со временем все реже стали приглашать Петровича на починку электрики по причине «дрожащих рук». А после происшествия в сельской библиотеке зазывать Петровича на починку розеток и вовсе перестали. Библиотекой заведовала Аделаида Николаевна, учитель русского языка и литературы на пенсии. Сухонькая старушка с прямой спиной и громким, хорошо поставленным голосом. В тот день Петрович пришел в библиотеку чинить розетку. Однако, приступая к работе, не потрудился отключить электричество, может по забывчивости, все же с похмелья был, а может из электриковской самоуверенности, «эх, мастерство не пропьешь», но рубильник остался в рабочем состоянии. Аделаида Николаевна стояла за спиной Петровича и зорко следила за его действиями, мысль о рубильнике не посетила её. Петрович раскрутил старую розетку и, в задумчивости, мелко трясущимися руками, вдруг, соединил два провода. От вспышки искра едва не перекинулась на старенькие обои, Петрович опустил руки, провода разомкнулись. Аделаида Николаевна схватила приготовленный для уборки после работы Петровича веник, и с криком «вот ведь пьяница какой, вон отсюда, Аврелиан нашелся», начала колотить его веником по спине. Петрович схватился руками за голову, очевидно, как за самое слабое место, чтобы меньше пострадала, на ватных ногах устремился к выходу, петляя из-за неустойчивости, вывалился наружу. Петрович не знал, что римский император Аврелиан, подавляя бунт царицы Зенобии, из мести разрушил и сжег Александрийскую библиотеку. Мстить Петрович никому не желал, поэтому на Аврелиана не обиделся.
Так и сидел отец Павел на поминках задумчивый, подтверждая свою репутацию «не от мира сего» среди сельчан, сам не понимая того. А мужички скукожившись, сидели за поминальным столом и ждали когда же батюшка уйдет. Им до смерти хотелось выпить, но священник строго настрого запретил пить водку за помин души. Когда батюшка, наконец, ушел, все в мгновенье оживились, как будто не поминки вовсе, а свадьба. Застучали рюмки, заклокотала мутноватая жидкость, завязался оживленный разговор. Екатерина Сергеевна махнула рукой, просила только не пить самогонку за упокой, а за здравие присутствующих.
Наконец, все разошлись, соседки с шумом вымыли посуду, так ведь принято у них на селе, помогать на похоронах и свадьбах, а как же иначе! Екатерина Сергеевна получила возможность спокойно вздохнуть и, как будто плотину прорвало, так и хлынули слезы, щеки раскраснелись, и она тихонько завыла. Дети ушли к дяде Вите, муж копался в ограде с машиной и она пошла в комнату, где ещё недавно ходила, дышала, говорила, читала её мамочка. Единственное утешение Екатерина Сергеевна видела в Боге, поэтому ничего лучшего не придумала, как вернуться к чтению Псалтири.
Когда Петр Алексеевич подошел к комнате, где думал поговорить с женой, снова услышал: «научи мя оправданиям Твоим…». От этих слов как будто желчь разлилась в душе полковника. «Вот ведь неймется бабе, свихнулась совсем, в веру ударилась», с досады Петр Алексеевич развернулся и пошел в давешнюю каморку за кухней. Сердце сжалось, боль разлилась по телу, в глазах помутилось, он сел, пережидая это предательство своего собственного тела. Боль откатилась, и полковник решил: «отбой». Вечер выдался сырой и прохладный, Петр Алексеевич принял решение затопить печку и, не откладывая, занялся делом. В доме стало теплее, он согрелся, тело размякло, усталость навалилась на него пудовой гирей, зевая, полковник лег спать. Уснуть сразу не удалось, вместо этого стали одолевать назойливые мысли, как бы уйти из жизни так, чтобы не больно было. Полковник жалел, что нет у него табельного оружия, а другие способы уйти из жизни он отвергал.
Сон навалился тягучей липкой сетью, как будто обволакивая паутиной. Петру Алексеевичу снилось, что он идет, как будто в сером, скользком коконе, с трудом передвигая ноги. Клочья тумана оседали на него, он медленно спускался по извилистой тропинке куда-то вниз, а впереди не было видно ничего, перед ним была пропасть. Ещё чуть-чуть, ещё немного, шагни только и все закончится. Он остановился недалеко от пропасти и с тоской, сдавливающей сердце замер. Полковник вспомнил, что, может быть перекреститься надо, но руки не слушались, он делал тщетные усилия, но пошевелиться так и не смог.
Внезапно тяжесть отступила, стало удивительно хорошо на душе и почему-то радостно, и пока ещё полковник не мог понять, откуда пришло ему успокоение. Он увидел справа от себя какого-то старичка. Старичок выглядел странно, белые волосы, окладистая борода и светлые, лучистые глаза придавали вид добродушного и ласкового дедушки. На Петра Алексеевича нахлынули воспоминания. Вот его собственный дедушка Лукьян Степанович заносит в дом ведро холодной воды и наливает в умывальник, а маленький Петя стоит рядом и с радостью смотрит, как дедушка умывается. Холодные брызги летят на него, и морозная свежесть разливается по всему телу. Он хохочет, а бабушка, стоит, подперев кулачком щеку, и улыбается, глядя на них. В русской печке уже стоят на противне пироги с брусникой, а на скамье ждет своего часа настоящий самовар. Вот оно, какое счастье, когда нет ещё никаких забот, не щемит в груди, разве что от ожидания праздника, когда на столе будут пироги, самовар будет попыхивать и пофыркивать, а маленький Петя будет бегать кругами по кухне, пока бабушка не одернет его.
Но старичок во сне не был его дедушкой, он был очень странно одет в какое-то, платье, что ли, с длинным, широким шарфом с крестами, перекинутым через шею. Слов «саккос» и «омофор» Петр Алексеевич не знал и никогда не слышал, а если бы и слышал, то все равно не понял бы, что «омофор» и есть этот странный шарф на старичке. Дедушка смотрел на его ласково, но взгляд был озабоченный, он сокрушенно качал головой и говорил: «Целое лето пропустил, целое лето».
Петр Алексеевич проснулся, рывком сел на постели, опустив ноги на пол. От резкого движения с кровати свалился толстый, пушистый кот Мурзик. Котейка потянулся, оглянулся на мужчину, что-то сердито мяукнул и направился к теплой, соседней с кухней стене и, лизнув пару раз свой бок для порядка, свернувшись калачиком, продолжил прерванный сон. Последовать примеру кота Петр Алексеевич не мог, он встал в возбуждении от сна и стал ходить взад и вперед в маленькой каморке. Немного успокоившись, Петр Алексеевич сел за стол и включил настольную лампу. Круг света от лампы упал на небольшую иконку. Полковник увидел какую-то картинку с изображением трех людей. В центре её, полковник уже знал, был изображен Спаситель, слева Его Святая Матерь, а справа от Христа.… Это был тот самый старичок из сна, казалось, он также ласково смотрел на Петра Алексеевича. Полковник закрыл глаза, чтобы удержать это забытое, но всплывшее сейчас как будто из детства, чувство душевного мира. Он взял в руки картинку и внимательно рассмотрел изображение старичка. Наконец, полковник разобрал надпись. Там было написано: Агиос Николае...
Кочмина Елена. 2020 г.