Всё глубже и глубже двигаясь вниз эскалатор уносил её вперёд из тёмного прошлого в светлое настоящее. Сверкающие матовые лампы бюллюстрад эскалатора также как и много лет назад сверкали и отражали множество спускающихся нарядных людей. Так же равномерно двигалась лента зубчатых ступенек и с ней в такт чёрный поручень, только сверкающие белизной стены были завешены рекламными щитами и плакатами. Ближе к восьмидесяти воспоминания накладываются, громоздятся и сливаются в непрерывный вращающийся круг ушедших в небытие лиц, имён, мелькающих событий, которые всплывают и, подступая к горлу, вызывают несдерживаемые стоны и слёзы. Утерев кончиком платка выкатившуюся слезинку и тяжело вздохнув, она, крепко взялась слабеющей рукой за поручень, смотрела на чужие лица плавно проплывающих вверх людей, пытаясь найти в этом потоке хоть кого-то ещё знакомого. Но восходящие и пробегающие вниз цветные потоки были чужды, враждебны и недоступны.
Прислонившись к мраморной колонне подземки, она, превозмогая страх и стыд, оглянувшись, нет ли поблизости милиции, ещё более ссутулившись под ветхой кофтой, под которой пряталась медаль «Труженику тыла», протянула жилистую сморщенную руку испещрённую морщинами ладонь вверх лодочкой и опустила глаза.
Под шорох множества ног и грохот электричек ей вспоминался родной завод и она сама двадцатилетняя, молодая, восторженная жизнью и молодостью со значком на груди «ВЛКСМ» и с кипой бумаг сбегающая по этажам и заглядывающая в кабинеты с надписями «завком», «профком», «местком». Совсем недавно и так давно…сколько ж годков минуло, поди ж более сорока. Тяжело вздохнув, она переступила с ноги на ногу и почувствовала на ладони бумажку. Она подняла глаза, но подавший её на бегу уже садился в электричку не ожидая благодарности. Проходившая дородная тётка лет шестидесяти с полными кошёлками, узрев в этом щедром акте громадную несправедливость к своей персоне, яростно и гневно выплёвывала слова – чёртовы новые русские, ей подают, а я что ли не хочу есть, встала кляча, вытянула клешню, государство тебе пенсию платит как и всем! Её крики немного заглушила подъезжающая электричка и стоящие вокруг любопытные заспешили на посадку, увлекая потную тётку с котомками в её утробу.
Слёзы медленно катились по её морщинистым щекам, а протянутая лодочкой ладошка мелко дрожала. Разве могла она предугадать, что именно так сложится жизнь и поменять или изменить этот ход никто не может. Первая любовь – Сашка, погибший под Сталинградом, холодные окопы трудового фронта, а потом комсомольские стройки века затянули долгожданное материнство, и лишь под сорок годков взяла она на руки своего первенца, будущего защитника и помощника. Она отдавала ему всё, что было у неё, что могла заработать, часто недосыпая и недоедая, вкладывая в него всю нерастраченную любовь и нежность. Но и у него не сложилась личная жизнь, пристрастился к водке, развёлся, несколько раз менял работу, но так и остался не у дел со стареющей на глазах матерью. Ночью она, вздыхая садилась около него, гладила грязные и спутанные поседевшие волосы, рассматривая любимые и такие родные черточки, слушала хриплое дыхание и пьяное бормотание сына, а потом шла стирать его замызганную одежду. Даже сейчас она готова была взять его на руки, прижать к высохшей груди, защитив от окружающих и всего мира. Утром, опустив глаза, он опять будет гнусавить и тянуть – ну это, мать, прости, дай стольник, дай, душа горит. И уж лучше дать, чем видеть набухшие злобой и кровью глаза и почувствовать силу мужского кулака, вытрясающую душу. Даже спасаясь от разъяренного любимца у соседей, она боялась потерять его; она всегда боялась остаться без него. Ему уже давно было за сорок, но и сейчас он оставался для неё родной кровинушкой, белокурым мальчуганом со спущенным чулочком и размазанными по розовым щекам слезинками, единственной связующей ниточкой воспоминаний ушедших лет и людей...
В ладони уже собралась кое-какая мелочь, она машинально сунула её в карман и растёрла затёкшие ноги. Кто-то жалостно, а кто-то брезгливо искоса смотрел на неё, но чаше безучастно обходили, устремив пустые глазницы во внутрь, занятые своими мыслями и проблемами. Шаркая протертыми домашними тапочками на разбитых подагрой ногах, она заспешила на эскалатор, зажимая иссохшей рукой в кармане несколько десяток и кое-какую мелочь, подсчитывая в уме хватит ли ей до пенсии и душевно радуясь окончанию очередного «рабочего дня». Всё выше и выше поднимался эскалатор, унося её назад из тёмного настоящего в светлое прошлое.
