Эта встреча случилась давно. В грозные девяностые годы. Развал великой страны СССР, злобные крики митингов, страх, нищета, человеку не за что зацепиться, и я потерялась.
И вдруг…
Как-то на улице, по дороге куда-то я столкнулась с доброй своей знакомой – Ириной. Искусствовед, редкое-утончённое существо, глаза из тёмной сплошной печали – но такое в этой Ире упорство не просто там выживать, вцепившись за сковородку, а – работать, создать галерею, опекать обнищавших художников. Словом, жить по закону души, а не нашего подлого безвременья, втоптавшего человека в безнадёжность и грязь.
Значит – встретились!
Столкнулись, заулыбались и – как бывает после разлуки – бросились говорить и про то, и другое, и третье... И как-то совсем между прочим Ира сказала, что сейчас у неё живёт англичанка Джин, профессия вроде экономист, работает вроде над какой-то программой, «Молдавию ставит на карту», и такой удивительной человек, так искренне отзывается на чужую беду, что Ира просто уже боится посвящать её в наши беды. И конечно, тут же она рассказала, как и кому и с какой деликатностью помогла англичанка. И – пока говорила – засияла глазами, заулыбалась, и я тоже заулыбалась, будто какая-то неизвестная Джин внесла такое тепло в нашу жизнь, что оно согрело уже и меня.
И вдруг, оборвав улыбку. Ира спросила:
- И вот, глядя на Джин, я думаю: а какой же жизнью должен жить человек, чтоб так естественно быть человеком?..
Сказала и смотрит, глаза из сплошной печали. И за этим вопросом я чувствую всю нашу жизнь с её скопившейся болью и вроде надо что-то ответить, но я не знаю ответов на такие вопросы и бесшабашно махнула рукой:
- О чём печали, Ирина? Английской!
- Английской?! – вскрикнула Ира и рассмеялась.
И мы с ней, смеясь и, перебивая друг друга, ринулись в эту английскую жизнь с её вечным камином, Шерлоком Холмсом, пудингом, Гамлетом, догом, с её крепким несокрушимым домом, который построил Джек, и даже с этой прекрасной манерой самих англичан вечно подшучивать над собой и своими проблемами, а не вспыхивать злобой и хвататься за топоры по каждому пустяку, как это делаем мы.
Словом, за какие-то двадцать минут восторгов перед медленной, вдумчивой, работящей, внимательной к человеку английской жизнью мы с Ирой просто помолодели, всеми нервами ощутив, как легко и приятно жить в человеческой жизни и – быть человеком!
Ну, а потом полетело время, И мы с Ирой – каждая до зубов загруженная заботами – встречались редко и наспех и жадно бросались разговаривать обо всём, но даже в этих растрёпанных разговорах обязательно возникало:
- Ну, и как поживает Джин?
-Ве-ликоле-епно!!!
Джин – всегда и везде – живёт только великолепно!
Она, например, уезжает на пару недель в свой Лондон – она вообще не сидит на месте, а постоянно куда-то едет – и, пока мы эту пару недель выживаем, удивляя мир своими злобными распрями – Джин побывает во Франции или в Канаде, или в какой-нибудь Гватемале. Для неё вообще земной шар как бы собственный двор. Но даже если она остаётся здесь, в Кишинёве и горит на своей работе, стараясь всё-таки подарить нашу Молдавию миру, то, как она ни горит всю неделю, в воскресенье – обязательно отдохнёт. И отдохнёт совсем по-английски.
Например, может съездить на ипподром покататься на лошади, чтоб не терять фигуру и получить удовольствие от общения с деликатнейшим из животных. Или, купив билет за приличную сумму - в вечернем изысканном туалете – отправиться в наш театр на какой-то особенный, специально для иностранцев вечер с танцами. И, вернувшись, заметить Ирине, что – увы и увы! – как быстро меняются времена и нравы, и сегодняшние мужчины уже совершенно теряют вкус к элегантному танцу.
В конце концов, получилось, что встреча к встрече, разговор к разговору, вроде игра под названием Джин, но в самом имени – Джин – как бы уже звенело чистое, звонкое серебро, и я как бы уже глазами видела эту Джин: белая, пышная жизнелюбка с розовыми щеками, закормленная и заласканная неведомой мне английской жизнью.
Само собой, мне захотелось взглянуть на неё. А Ира пообещала нас познакомить.
Но Джин то уехала, то приехала, то здесь, то в Австралии или Конго, и так долго это тянулось, что я себе уже не поверила, когда грянул всё-таки день, и она объявилась, а я с букетом ромашек оказалась в прихожей Ирины.
Волновалась ужасно.
Я так одичала в своей варварской замкнутой жизни, что, одурев, цветы толкнула хозяйке, а Ира сунула мне их назад, шепнув, что лучше цветы подарить англичанке и…
И вот в эту минуту нашей возни – беззвучно, будто из воздуха – прямо перед моими глазами возникла…
Даже не знаю, как и сказать.
Но – в чёрных лосинах и кедах, крепкая как спортсменка – перед нами возникла совершенно мне незнакомая женщина. И я окончательно растерялась. Но не успела Ира представить нас, как Джин улыбнулась – и такая в этой улыбке распахнутость сердца! – что мгновенно женщина сделалась мне родной, и я улыбнулась тоже. И мы с Джин – физически – как самые близкие люди, потянулись друг к другу, схватились за руки и бурно заговорили, каждая на своём языке.
С этой минуты мы – часа три – говорили не в силах наговориться, удивляя и переводчиков, и себя, как легко понимаем одна другую.
Мы перерыли всю жизнь.
И оказалось, что в биографии Джин было всё, что положено быть в судьбе англичанки: и чудесный английский дом, и камин, и дог, и здоровое, совершенно английское детство с парным молоком с душистых английских лугов. Но было ещё и другое: разлука с любимым домом, суровый холодный, требовательный колледж и Кембридж. Была жизнь в Индии. Рядом с такой нищетой, что Джин – всем сердцем сочувствуя этой прекрасной земле и её народу – клятву себе дала так прожить жизнь, чтоб на земле не осталось ни горя, ни бедности. Слушая её клятвы, я рассмеялась, легко узнав в англичанке Джин комсомолку, которая жизнь человечества любит больше своей, и даже более комсомолку, чем комсомолкой когда-то была я сама.
Ну и конечно, пока мы кипели, пытаясь прорваться друг к другу сквозь наши такие разные жизни, Ирина затеяла чай и несколько раз заходила нас приглашать и наконец рассердилась, сказав, что сам чайник уже уморился нас ждать. И мы, испугавшись такого напора, вскочили с дивана, побежали в гостиную, уселись вокруг стола. И этот чудесный, пахучий, английский чай окутал нас божественным ароматом.
И вот в эту минуту, пока все наслаждались чаем – кстати сказать, именно эту марку пьёт сама английская королева – я мысленно, критическим взглядом, пробежалась по нашему разговору с Джин и внезапно открыла, что мы с ней ужасные антиподы.
И, если я пыталась пробиться к Джин с мыслью об ответственности власть предержащих перед человеком, то Джин говорила только о том, что всё в нашей жизни начинается с самого человека: и хорошее, и плохое; и богатство и нищета; и болезнь и здоровье; и зло, и добро. И мы никак не смогли найти какую-то меру в этом балансе человека и власти, и были похожи на двух схоластов, веками споривших, что же первично: курица или яйцо.
Теперь, за чаем, мне показалось, что это я – с этим своим упрямством стоять на своём – я виновата, и надо быстро что-то поправить, и найти какой-то общий язык, какую-то общую точку зрения на отношения человека и власти. И – глазами вцепившись в чай – я лихорадочно стала искать слова, как бы способные сблизить наши обратные точки зрения, и мне, наконец, показалось, что всё нашлось, и можно заново начать разговор. И я – Джин сидела напротив – я через столик, через цветы, через тихое пламя свечей глянула на неё решительным, призывающим взглядом…
… и увидела лицо Джин.
И тут же всё внутри меня с грохотом оборвалось: это было лицо - смертельно уставшего человека.
Это было мгновенье.
Тут же Джин – почувствовав взгляд – быстро глянула в мою сторону и, озарившись улыбкой, вопросительно приподняла брови, как бы пытаясь спросить, что я хочу.
Но я замахала руками и звонко провозгласила:
- Всё! Никаких вопросов! Ирина права – наслаждаемся чаем!
И сама действительно ощутила, что все вопросы-ответы, все эти тяжбы с жизнью и перегрузки души на самом деле – отпали. И даже знать уже не хочу, какие выходы из жизненных тупиков мне предлагают правительства, партии, митинги… Ничьих спасательных мер мне не надо! Так как с этой минуты я сама доподлинно знаю, как буду жить и держаться чем, чтоб жизнь моя была – человеческой и по душе.
И лично себе пожелала одно – улыбаться!
Сквозь любую измотанность жизнью.
Как Джин.