Я недавно писала про родительское бессилие, с которым очень сложно сталкиваться. И просто про бессилие, которое не каждый способен признать и принять.
Трудно принять, что ты не всемогущ, что никто не всемогущ, что даже если все участники действа выложатся по полной и примут идеально выверенные решения, гарантии на хэппи-энд нет. Гарантий нет. Гарантий нет никогда и нигде. Ни в каких процессах. Что бы ты ни делал, гарантий нет. Невозможно создать рецепт или алгоритм, гарантирующий хэппи-энд.
Из непринятия бессилия рождается злость, рождается невроз, рождается невнятное беспокойство и многое другое.
Если человек не принял своё бессилие, он верит, что можно влиять на ситуацию. А раз он может влиять, то и другие могут. Или он может верить, что может повлиять не на ситуацию, а на других, которые влияют на ситуацию. Тогда любые чужие проблемы, у которых не видно решения, вызывают злость, агрессию, желание заставить другого справиться, больше и лучше работать, преодолевать.
Именно из принятого бессилия рождается сочувствие к другому. Способность сочувствия. Именно человек, принявший бессилие, не будет получать, советовать, причинять добро без запроса...
Но легко сказать, а сложно принять.
Я знаю немало взрослых, выросших в советское время, которым запрещали проявлять чувства. Запрещали хотеть. «Мало ли, чего ты хочешь! Перехочешь!» Запрещали страдать. «Не реви! Давно не болит. Мальчики не плачут. А как ты рожать будешь?»
И вот ты, к примеру, роняешь на асфальт мороженое. Или ломается у тебя любимая лопатка прямо посреди песочницы. Или тебе очень-очень хочется вон тот красивый календарик. Но нельзя ни просить, ни реветь. Ничего нельзя. Поэтому ты даже и не пытаешься. Молчишь. Казалось бы, вот оно — бессилие во всей красе. Вот только, чтобы его принять, нужно сначала убедиться, что пытаться бесполезно, а после отгоревать. Даже если речь о мороженом, календарике или лопатке. Но нельзя добиваться, нельзя плакать, нельзя ныть. Нельзя. И тогда бессилие превращается в слишком тяжкий груз. В что-то непосильное. Неподъёмное. Страшное. В то, с чем лучше никогда не встречаться.
Времена изменились. Все выросли. Но неспособность встречаться с бессилием осталась.
И вот у тебя уже свой ребёнок. И вот уже он ломает лопатку, роняет эскимо и отчаянно просит новый телефон, например. И ты бежишь в магазин за мороженым, лопаткой, стараешься поскорее как-то решить с телефоном. Но не только из заботы. Из страха встречаться с бессилием ребёнка вернуть мороженое, получить обратно целую лопатку, похвастаться перед другом новеньким гаджетом. Из страха встречаться с собственным бессилием.
Со взрослыми, кстати, так же.
Не допустить страданий другого.
Схватить в охапку и нестись в магазин за мороженым. Купить, починить, исправить, сделать... Увы, не всегда это реально. Магазин может быть закрыт, мороженое могли раскупить, именно такие лопатки уже давно не производят, а починить никак, нет денег, нет сил, нет времени... А маленький человек рядом страдает. Или не маленький. Возможно, сначала злится на этот несправедливый мир (возможно, в чём-то конкретном лице), возможно, сначала пытается вернуть всё, как было, исправить, добиться от тебя, других людей, мироздания... Но после — страдает. Непременно страдает. А ты не можешь ничего сделать. И злишься. «А что я могу/должен сделать?» И хочется сказать, что сам виноват в том, что уронил эскимо. И про детей с африканского континента напомнить. Потому что злишься на страдальца. И на себя злишься тоже. Ведь человеку, который тебе не безразличен, плохо, а ты ничегошеньки не можешь сделать. А ведь мог бы. Будь у тебя свой автомобиль, самолёт, вертолёт, личный кондитер, миллиард евро, больше времени, сил, чего-то ещё, мог бы раздобыть эту грёбаную лопатку. Или эскимо. Или о чём там страдает ближний?
Ты не понимаешь, как это кто-то может ныть ради разрядки, ради эмоциональной поддержки, а ради того, чтобы кто-то спас или выдал план спасения.
Со своими детьми ты становишься таким же родителем, каким были когда-то взрослые, запрещавшие выражать чувства тебе. Твои дети тоже будут бояться встречи с бессилием.
Впрочем, бывает и так, что у тебя много ресурсов, а больших проблем у ребёнка не случается. Ты с лёгкостью находишь замену хоть лопатке, хоть мороженому. Ты организуешь новый телефон. Ты умудряешься всегда починить, заменить, спасти, уберечь, дать... Казалось бы, идеальный родитель. Вот только, не давая маленькому человеку в раннем детстве встретиться с бессилием, ты оказываешь медвежью услугу. Потому что гораздо проще научиться слезам тщетности в раннем детстве. Потому что, если не научиться принимать бессилие в мелочах, однажды оно настигнет в чём-то большом. А человек не готов. Задача по принятию бессилия окажется слишком огромной. Слишком страшной. А от большого и страшного лучше всю жизнь бегать. Лучше с ним никогда не встречаться.
Во многих теориях о воспитании детей говорится о важности слёз тщетности у детей, о том, как необходимо поддерживать маленького человека в проживании тщетности, контейнировать его эмоции в процессе. Вот только чтобы у ребёнка была возможность встретиться с тщетностью, его родители должны уметь принимать собственное бессилие.
Отсюда невозможность сочувствия чужому бессилию, отсюда злость, отсюда попытки повлиять на всех и вся, заставить быть настолько идеальными, чтобы неприятного не случалось.
Важность проживания тщ.етности чтобы потом вместе сталкиваться с Бессилие м чтобы иметь возможность помогать другим нет не помогать а поддерживать а не сразу бежать и нестись в магазин за лопаткой