1. Текст.
ЛАМАРК
Был старик, застенчивый как мальчик,
Неуклюжий, робкий патриарх...
Кто за честь природы фехтовальщик?
Ну, конечно, пламенный Ламарк.
Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.
К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням, по излогам
Сокращусь, исчезну, как Протей.
Роговую мантию надену,
От горячей крови откажусь,
Обрасту присосками и в пену
Океана завитком вопьюсь.
Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: природа вся в разломах,
Зренья нет — ты зришь в последний раз.
Он сказал: довольно полнозвучья, —
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
И от нас природа отступила —
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в тёмные ножны.
И подъёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех...
7 — 9 мая 1932
Мандельштам, О. Э. Ламарк. — Мандельштам, О. Э. Сочинения. В 2 тт. Т. 1. М.: «Художественная литература», 1990. С. 186.
Владивосток. Величавый идиот О. Э. Мандельштам в долгой, мятой как сапог гармонью, шинели...
2. Автор одной из первых в Новое время теорий эволюции, Жан-Батист Пьер Антуан де Моне, шевалье де Ламарк (Jean-Baptiste Pierre Antoine de Monet, chevalier de Lamarck), представлен в стихотворении защитником природы, рыцарем, готовым вступиться за её честь. Как же эта честь понимается? Вполне естественно, что эволюционист и систематик мыслит честь природы как истинную систему царств живых организмов и, согласно системе, по мощам возливает и елей. Ну не будет шевалье де Ламарк числить слона среди насекомых даже если великого зоолога настойчиво попросить или посулить денег. Не будет!
Жан-Батист Ламарк в парике, сюртуке и с орденом в петлице...
Вот на этой научной определённости французского учёного с одной стороны и невнятных поисках поэтом себе места в данной систематике — с другой стороны и разворачивается сюжет. Да-да, стихотворение вполне сюжетно. И сюжет стихотворения довольно прост, можно также сказать — незатейлив. Поэт ищет себе места, но ни за что не может зацепиться, опускаясь всё ниже и ниже, пока не будет выброшен вон из живой природы, перейдя, вероятно, к протуханию и последующей минерализации.
3. Этот сюжет и стоит рассмотреть подробнее.
3.1. Прежде всего, не ощущая в себе позвоночника и, напротив, чувствуя свою бесхребетность, поэт сразу определяет себе место на самом дне эволюционного процесса. Правда, обусловливая такое там своё нахождение следующим образом.
Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.
Такое отношение к живому не составляет сущности сочинения «Философия зоологии», такое отношение к живому детерминировано мировоззрением поэта. И вот он, со своим взглядом на живое как на некую помарку, выбирает себе место на последней ступени эволюционной шкалы Ламарка. При этом мы не в состоянии решить, выступает поэт как наибольшая помарка всего чистого и светлого или, напротив, наименьшая. (1) То есть поэт мыслит себя на последней и наиболее примитивной, как показывает дальнейшее изложение, ступени наиболее живым и предельно витальным, всё вокруг готовым измарать сами знаете чем? (2) Или наименее живым и портящим картину мира по минимуму?
Стоит здесь с удивлением отметить, сколь же отчаянному самолюбованию предаётся эта совершенно непоэтическая тварь, если с такой лёгкостью ради никчёмной рифмы «помарка — Ламарка» она готова пожертвовать всем живым и представить живое как грязь, как нечистоты. Поистине лютый эгоизм!
3.2. Определив для себя такую цель — достичь предела примитивности под знаком гадостности живого, — поэт трудолюбиво описывает, как он опускается по ступеням на самое дно, сейчас бы мы сказали: к прокариотам и цианобактериальным матам, то есть к сине-зелёным водорослям.
Естественно, по мере спуска, у спускающегося отпадают различные функциональные органы, о потери которых он принимается по-бабьи сокрушаться.
При этом жертва своеобразно понимаемой эволюции как инволюции не то чтобы вступает в диалог с эволюционистом, а выслушивает от него наставления на каждой из стадий разложения.
3.2.1. Сперва поэт лишается зрения.
Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: природа вся в разломах,
Зренья нет — ты зришь в последний раз.
3.2.2. Потом лишается и слуха.
Он сказал: довольно полнозвучья, —
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
3.2.3. И наконец у поэта не сказать повреждается, но абстрагируется головной мозг, что он мастерски и показывает, начав писать сущую несуразицу.
И от нас природа отступила —
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в тёмные ножны.
Вероятно, Осип Эмильевич имел в виду продолговатый мозг, который по ошибке назвал продольным. Ошибся, ибо при наличии у О. Э. Мандельштама продольного мозга мы вправе рассчитывать, что где-то у него припрятан и пребывает в сохранности мозг поперечный. Правда, последний никак не выказывает себя, никак не работает. Ни поперёк, ни супротив.
Но несуразица всё же не в этой ошибке в анатомической номенклатуре. Природа отступила от поэтического мастерства, которое и так, скажем честно, она отмерила Осипу Эмильевичу скудно и, можно сказать, взвешивала на аптекарских весах. Вложить шпагу в ножны в мире реальном вполне возможно. И воспользоваться образом шпаги, вложенной в ножны, в целях литературных и, конкретнее, поэтических тоже можно. В этом смысле чеховский человек в футляре был такой шпагой, вложенной в ножны. Сберегая себя футлярами, литературный персонаж, учитель греческого языка Беликов, однако ж не делал тем самым и себя максимально безопасным для реальности, а напротив, в течение пятнадцати лет держал в руках всю гимназию, всю семинарию да и весь город. Вот что значит не применение оружия, а одна лишь угроза оружием.
И как же работает с образом шпаги и ножен наш продольный поэтик?
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в тёмные ножны.
То есть не шпага вложена в ножны, а в ножны вложен продольный мозг поэта. Как и зачем природа так поступила с Осипом Эмильевичем? Где нашла подходящие ножны? Почему вместо литературно приемлемого «ножны» «изысканным» поэтом употреблены даже не простонародные, а откровенно вульгарные «ножны»? Почему они тёмные, кажется, уже излишне и спрашивать.
3.2.4. Последняя строфа представляет полноту помешательства поэта, именно то, стремиться к чему он ангажировал себе цель в строфе второй.
И подъёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех...
В стиле к зелёной могиле, красному дыханью и гибкому смеху было бы вспомнить какое-нибудь отрезвляющее кефирное заведение, даже крепостного типа, то есть с водяным рвом по периметру и с подъёмным мостом перед воротами, но всё это — лишнее, ибо дело уже сделано, путь пройден. Дальше — только поскорее провонять, как старец Зосима, и минерализоваться, как дерьмо собачье.
Рассмотрим, однако, это топтание на дне эволюции подробнее. Итак, пройдя по лестнице эволюции вниз, поэт устремился к тому, что мы сейчас назвали бы цианобактериальными матами. Прокариоты — это посильнее «Фауста» Гёте, элементарнее ряски, затянувшей поверхность воды. Но дело даже не в этом. А в том, что не названы те, у кого зелёная могила. Н. Я. Мандельштам предполагала, что это В. В. Хлебников, за которым замечали, что он временами проводил ночи на улице, спал в траве на земле. Но это всего лишь попытка литературно-комментаторски извинить поэтическую неясность и бессмысленность. Тогда как поэтическое творение, разумеется, должно быть цельным, воздействовать на читателя собою, своим, а не комментаторским, телом, быть потому понятным из самого себя, а не из учёных и неучёных комментариев. Здесь хуже и опаснее всего — поиски протопредметов и протоситуаций в биографии поэта: а вот это вот так с поэтом случилось тогда, потому он так и написал. Так ведь с читателем-то ничего подобного не случилось. Без точных описаний на читателя это не воздействует. Превращение же поэтом поэзии в род рифмованного дневника никчёмных эмпирических событий своей жизни с кучей гадательных комментариев к ним — это академические торжественные и тщательно вычитанные похороны поэзии.
«Красное дыхание», поставленное после «зелёной могилы», есть второй элемент бессмыслицы, на которую поэт логично переходит, ибо мозгов и ума уже не имеет. Это было бы аллюзией на Л. Н. Андреева, на его знаменитый «Красный смех», апофеоз смерти, если бы был смех, а не дыхание. А так — просто нелепость. Предполагать, что это дыхание людей с красной тёплой кровью, нелепо. Ибо тёплая кровь есть и у быков, вполне теплокровных как и люди, а красная кровь имеется и у рыб, которые даже не теплокровные и дышат кислородом, растворённым в воде. У быков и рыб тоже красное дыхание?
И наконец, если бы это было символом будущих погибших, до которых признаться сказать О. Э. Мандельштаму никогда не было дела, «гибкий смех» после красного дыхания всё радикально портит. Не находите? Что за чудное сочетание зелёной могилы, красного дыхания и гибкого смеха! Это смех жгутиковых? Или кольчецов?
Но главное в последней строфе не в простом наличии зелёной могилы, красного дыхания и гибкого смеха, а в том, что имеются обладатели столь отменных предметов и качеств (могилы, дыхания и смеха), и вот перед ними природа, а не И. В. Сталин конечно, забыла опустить подъёмный мост. Подъёмный мост бывает только у крепости, в Ленинграде на Неве мосты не подъёмные, а разводные. Зачем поэт мыслит природу уже в виде крепости, вероятно со рвом, и точно с подъёмным мостом — очередная прихоть нелепой поэтической фантазии. Так у него срифмовалось. Но читатель, критик и литературовед работают и с фантазиями, пытаясь извлечь максимально смысла и из них. В данном нелепом случае природа вышвырнула ублюдков с зелёной могилой, красным дыханием и гибким смехом вон из себя. И забыла о них, не опустив перед ними мост, уже не позволив войти в крепость. Разумеется, поэт сам выбрал для себя такую участь — быть выброшенным природой, ибо всегда чувствовал, что он ублюдок. И он добился своего, впал в полную нелепость. Жить сам он не любил. Жизнь вообще он ненавидел. И дал в том полные признательные показания.
4. Представленную инволюцию (обратное развитие от сложного к примитивному) можно воспринимать как именно инволюцию, то есть в данном конкретном случае — как превращение Осипа Эмильевича Мандельштама, чувствующего что он не принадлежит к типу хордовых, сперва в простейшее животное, а потом в минерал. Это путь расчеловечивания на примере одного, способного и пригодного к этому, поэта.
А вот рассматривать подобный путь как путь всех людей — ни с чем не сообразное обобщение, никак поэтическим материалом не подтверждающееся. А если бы в стихотворении об этом было бы ясно заявлено, сие заявление пришлось бы квалифицировать как мерзкую клевету. Но, как бы там ни было в возможных предположениях, поэт описал лишь свою индивидуальную судьбу, изначально решив мыслить живое как помарку.
5. Символическое толкование стихотворения как пророчества судьбы советских людей не выдерживает критики. Если уж обобщить шире одного этот путь в ад не получается, то растянуть эту судьбу на всех советских людей — ничем поэтически не вызванная несообразность.
6. Самое нелепое — мыслить прямую речь в стихотворении принадлежащей любимому вождю О. Э. Мандельштама, И. В. Сталину. Такие охотники так мыслить, конечно, найдутся. Но тогда столь же безосновательно суровые слова можно приписать вообще кому пожелаете. Это может быть В. И. Ленин, хоть он и умер ко времени написания стихотворения. Это может быть Л. Д. Троцкий, хотя он уже в эмиграции и даже лишён советского гражданства, а через каких-нибудь семь с половиной лет испытает действие ледоруба, применённого хоть и не совсем по назначению, но вполне смертельно. Убогая, непоэтическая фантазия читателя местоимение заменит любым интересным ей именем.
Наиболее адекватен на месте инструктирующего — сам Ламарк. Чуть менее уместен, но всё же возможен — Господь Бог. Все прочие — нелепы, нелепы, нелепы!
7. Представленная инволюция сойдёт за дурную пародию на первую часть «La Divina Commedia» Данте Алигьери, то есть «Ад». Но это именно дурная и крайне неостроумная пародия, ибо и Ламарк — не Вергилий, да и Мандельштам — не Дант. И Ламарка Мандельштам не просил сопровождать его по лестнице к аду, а только выслушивал предупреждения и сокрушался «Да как же это!», хотя сам поставил себе целью добраться до дна.
8. Поэт в своих произведениях может писать что угодно и как угодно. Дело читателя, критика и литературоведа — понимать написанное и формировать к нему своё отношение. При такой свободе поэтического мышления впору и наврать на описываемый в стихах предмет. Извинять фантазирование и даже откровенную ложь может только поэтическое мастерство. Как мастерам сочной ругани, бывает, прощаешь их брань, ценя своеобразную литературную одарённость ругателя.
С литературными достоинствами стихотворения «Ламарк» всё обстоит весьма скромно, можно даже сказать — убого.
Обрасту присосками и в пену
Океана завитком вопьюсь.
Впиваться завитками в пену, это знаете ли так поэтично, так поэтично...
9. А что там с правдой предметной? Может, пусть и коряво, поэт поведал нам об эволюции по Ламарку? Эволюция по Ламарку и впрямь такова? Нет, конечно. О. Э. Мандельштам нагло лжёт на шевалье де Ламарка, я бы даже сказал — клевещет. Ибо «Философия зоологии» повествует не об инволюции, а о прогрессе живого от низших организмов к высшим. И этот прогресс мыслился философом зоологии как постепенное распространение блага в мире живого. То есть мысль учёного прямо противоположна мысли поэта. И историческая справедливость за первым, а не за последним.
Очевидно, дурное образование и попытка хамски залезть в чужие сани сыграли с поэтом скверную шутку: он мастерски показал себя постепенно прогрессирующим идиотом, а в выборе предмета поэтизации спутал Жан-Батиста Пьера Антуана де Моне, шевалье де Ламарка с Чарлзом Робертом Дарвином и Томасом Робертом Мальтусом. Теории эволюции двух последних — вполне звериные и к человеку беспощадные. На Робертов надо было ориентироваться. На Робертов! Но наш рифмоплёт не остановил на них своего поэтического выбора. Осипиная слепота!
2019.11.28.