Несмотря на общие судьбы, каждая история жизни индивидуальна.
Из воспоминаний Вагенлейтер Нины Андреевны 1928 года рождения:
В 1941 году 3 сентября мы с родителями были депортированы. Я ведь еще маленькая была, тринадцатый год мне шел. Мы с братом радовались, что ехать куда - то надо, а родители плакали. Я думаю, что ж они плачут. А мама моя ходила в положение третьим ребеночком.
Мы поехали на стацию, мама собрала две сумочки. Что она еще возьмёт, женщина? Да еще и с двумя детьми на руках – я и Виктор. Отец был на поле до конца, пока уже поезд не собрался уходить. Уборка урожая ведь была. Так что, в чем были в том и поехали.
Вот приехали мы к поезду, товарники, большие вагоны, на которых скот возили. Стоим мы на станции, а мама плачет и плачет. Отца-то нету еще.
Подъехал он и говорит: «Что ж вы кровать-то не взяли?». Мама ему: «Да как же я кровать возьму?». А у нас одна кровать железная была, другая деревянная. Он вернулся домой, а уже военные все закрыли. Скот по двору ходит, а у нас были овцы, коровы, куры, свиньи. Все осталось беспризорно. Пшеницу до этого недавно привезли, она во дворе лежит, так вот они ее и ели.
Он просил эту кровать, ради бога, откройте, ведь жена вот - вот должна родить. Вдруг в вагоне родит, куда дитя положим. Ну, пустили дали ему эту кровать, с одеялом, матрасом. Вот все наше имущество, которое мы смогли с собой взять.
Ехали мы 19 суток. Везде бомбежка была, война ведь уже шла. Давали нам такой хлеб черный с овсянкой несеянной и суп. Кормили раз в день. Ну, еда была, конечно, чтоб лишь бы не умерли.
Приехали мы в Предивинск Большемуртинского района Красноярского края. Приехали за нами на лошадях мужики. Одеты они были плохо, все обросшие. Посадили нас на повозки, одних баб повезли. Через тайгу в деревню Туган. Мы как слезли там, как подняли рев. Не хотели там оставаться.
Повезли нас в деревню Базан, туда приехали, там так же. Домов полно пустых. Нас поселили две семьи в один дом. Мама и тётя Лида беременные, мужики да еще по двое детей. Всего 8 человек. Некоторых дальше увезли.
В доме прибрались, побелили перед нашим приездом. На завтра мужики пошли в контору записывать всех, сколько детей, сколько женщин. Принесли они муки, мамка давай галушки стряпать. А тесто с колючками, мы их есть не хотели, плевались и плакали.
Обжились день, два, потом пошли по огородам картошку собирать. Что осталось после того, как люди выкопали. Кто мешок, кто пол мешка набрал. Вот так вот зиму зимовали.
Уже до ноября месяца всех мужиков забрали в трудармию. А мама только родила 28 октября мальчика. Ну, вот уехал отец, я так сильно плакала. Он мне говорит: «Не плачь дочка, я месяц и приеду». И больше я его не видела совсем. Он там грузил вагоны, упал с вагона и разбился, умер в больнице. Отец в письмах писал, что они очень голодали, даже приходилось картофельные очистки есть.
Зиму мы перезимовали, а вот летом взрослые, подростки уже пошли на работу. Я сидела с маленьким братиком. С ним у нас беда случилась. Прожил он 8 месяцев и умер. Ведь был и холод, и голод. Хорошего ничего не было.
Нас тогда и за людей то не считали. Была пасека не далеко от деревни. Наш дед там сторожем работал. Мы все девчонки, нас тринадцать было – три немки, остальные русские. Вот пойдем мы все, мед есть. Там заведующая была, она им дала, а нас выгнала. Сказала, идите в Германию ешьте.
Мы со слезами домой пришли. А мы ведь даже сроду эту Германию не видели. Да и по жизни нам говорили, езжайте в свою Германию. Ну, дедушка нам украдкой все же принес мед. Ведь сладенького очень хотелось. Конфет тогда не было, да какие конфеты, хлеба и того не было.
Картошку гнилую собирали, и то объездчик на коне ездит и бичом хлещет нас. Мы эту картошку растеряем, плачем.
Ну, а потом победа. Помню 9 мая, в контору всех позвали, обед сделали. Кто плачет, кто пляшет!
Потом уже стали с колхоза давать что-то на трудодни маленько. В магазинах ведь ничего не было. Конфет мы вообще не видели. Помню, давали баночки монпасье, и то, когда выборы. Мы так родителей с выборов ждали. Мы две-три конфетки возьмём, остальное прячем.
Мама дояркой уже работала. А брат Виктор найдет баночку и мне предлагает. Я ему говорю, не надо, мамка придет с работы и отлупит. Он все съест, а мама ищет в праздник. И говорит: «Опять этот лазейку нашел». А он ведь младше меня на 7 лет, конечно, ему сладостей хотелось.
Днем мы работали, придем, скорее, управимся, а бригадир уже подъезжает на поле за нами. Вот так мы и работали день и ночь. Если под снег остался хлеб, мы кучками собирали, а весной ходили молотить.
Все в грязи, идем и плачем, мамка, как же я хочу кусочек хлебушка, а мамка нам говорила, будет урожай, нам дадут немного муки, вот тогда какую лепешку и испечем.
Ни обуть, ни надеть ничего не было. Мешки воровали, а дома красили да юбку шили. Мамка шерсти напрядет, ходоки нам свяжет, а снизу, какой сапог старый найдет, подошьет.
А Виктор ходил в ботинках с деревянными подошвами, нам в деревню такие привозили. Они так сильно стучали, как у лошади подковы.
Замуж нам выходить нельзя было за русских. А у меня в поселке Кежемском жених нашелся. Это Казачинский район. Это было не положено. Надо ж было через комендатуру, мы под комендатурой были до 1956 года. Отмечаться каждый месяц приезжали, как тюремщики.
Я вот даже рассказывать ничего не хочу, потому что нас так прижимали, за людей нас не считали. Помню, с девчонками русскими дружили, а им отцы с фронта писали: «Мы тут фашистов бьем, а вы их принимаете». Мы так обижались, плакали.
Виктор брат мой пошел в школу в 1 класс. А мне нужно было в 6 класс в село Таловка ехать, а обуть и надеть нечего. А до этого я отличницей была, хотелось, конечно, и мне в школу пойти. Так вот Виктор пойдет в школу, а русские мальчишки отлупят их, да фашистами обзовут.
Уехать из колхоза никак нельзя было. Я вот заявление подала, комиссия собиралась и разбирала. Мужчина один заступился, говорит, отпустите девчонку. Ну, меня и отпустили. Я уехала в Российку в совхоз, там много немцев было. Там мы картошку перебирали, весной сажали, тяпали и окучивали. Весна пришла, сапог нету, а были старые валенки. Было половодье, по воде ходили. Я очень простыла, потом меня малярия прихватила. Я так болела, а комендант не отпускает в больницу. Я к маме домой отпросилась, ухаживать за мной некому было. Брат приехал, и мы с ним уехали. Я еще дома два месяца болела. Врачей же не было. Народными средствами лечились.
В Таловку я приехала в 1958 году, да так и прожила всю жизнь.
Ой, что было, не дай бог такого никому. Я вот сейчас вспоминаю, и думаю, вот только бы не было войны. Наши дети не вынесут этого.