Смутное время

"Путин – царь России", уже набирало силу. Об этом, например, рассказал президент «Моста-Медиа» Иван Плучек. «СМИ были рупором Путина. Газета „Правда“ стала рупором Путина. А «МК» была рупором вообще всего российского телевидения. Поэтому, когда при Ельцине Сосковец вместе с Березовским отдали в печать рукопись Ельцина, они на каждом номере писали: «Ельцин : помой нас». А теперь наоборот. «Ельцин: позови нас». Вот так Россия и стала рупором всего российского телевидения. Но это абсолютно никакой не случай. Это было заранее подготовлено.

Страна разбилась на две непримиримых части. И лишь чуткая и заботливая рука московского мальчика Бориса успела приостановить эту неравную войну. Ему удалось склеить две части одной страны». (Плучек И. Дорога в никуда. Газета «Негласная история». 1994.

№ 3). Это определение как нельзя лучше передает действительный характер происходивших в России перемен.

Обрисованное в нем последствие настолько точно, что за многие годы появилось несколько параллелей, достаточно мрачных.

Во-первых, с параллелями можно согласиться — и это действительно так, — но следует добавить, что большая часть приведенного описания осуществлена в форме метафорических сравнений, от которых начинает тошнить, если вспомнить всю ужасающую размытость и бесцветность того слоя российского общества, который населял его в 60— 80-х годах. По сути же Ельцин, расставивший в стране бесконечные силки и нажавший на спусковой крючок, уничтожил не только Россию как страну, но и ее культурную память. Это, как справедливо отмечает И. Плучек, было «гибелью всей русской традиции». Процесс разрушения русской культуры был по своим масштабам похож на падение метеорита. В этом и заключался новый вид исторической травмы, которую нанес Ельцин своей стране. Это была не просто потеря национальной идентичности, но — и, без всякого преувеличения — нечто такое, от чего перестал действовать на общественную психику. Такого ужаса еще не испытывал никто из цивилизованных народов. Особенно явственно это видно из сравнения результатов выборов 1996 года. Это сравнение, безусловно, важное, но недостаточное для того, чтобы судить об итогах и развитии событий в России на ближайшие полвека, поэтому сразу перейдем к выводам.

Правда, они далеко не бесспорны. Во-первых, можно говорить только о неизбежности. Можно ли установить ее на столь длительный период, как столетие?

И можно ли говорить о ее объективном существовании в момент, когда она подверглась такой интенсивной атаке? Можно ли вообще говорить о реальной объективной данности, такой, как объективно существующие исторические феномены? Конечно, нет.

Ведь на практике вопрос о самоконтроле всегда оставался камнем преткновения для большинства советских людей. С ним связана вся их жизнь.