Она успела только вздремнуть и умыться в ванной, когда квартира наполнилась шумом и людьми, шумов было очень много.
– Мы тебя ждём, Вика, проходи в комнату, – это был отец, которого она не видела, наверное, с начала вчерашнего вечера.
- Папа, я приехала, – она неуверенно улыбнулась и шагнула в комнату.
В комнате стояли четыре человека и с интересом смотрели на неё, а Егор представил их:
- Знакомьтесь, это мой отец Игорь Борисович; мама, Таня; мои дети: Андрей и Вика.
Когда их представили, Даша перевела взгляд на Вику и сказала:
- Саша, посмотри, какая девочка!
Вика улыбнулась отцу, он смущённо улыбаясь, приобнял её и представил Таню и Андрея. Даша тоже проявила живейший интерес, представила её и детей Сашке, который быстро перехватил инициативу, так как дети были ещё маленькие и с ними ещё надо было работать.
Таира закрыла глаза, чтобы не смущаться и слушать. Она видела такой первый раз: всё такое знакомое, а каждый новый человек словно бы предъявляет те же требования, которые она предъявляет своим детям. Странно, что Даша так легко вошла в контакт с этим ребёнком. Она уже поняла, что Вика ей отвечает тем же.
Саша смущённым тоном попросил разрешения пройти в свою комнату. Таня смотрела на Вике восхищёнными глазами, Саша смущённой улыбкой. Таира с интересом следила за ними. Она подумала: интересно, будет ли им комфортно в её классе? Она видела, что всё идёт хорошо.
К ней подвели Вику, она испуганно посмотрела на незнакомых людей и подала руку для приветствия. Вика почувствовала, что это она и есть и это у неё уже не первый раз. Её взяли за руку и повели дальше. А через несколько минут она привыкла, узнала свою учительницу и вместе с ней рассматривала знакомые предметы.
Дашу она узнала только по голосу. Это был первый раз, когда ей не надо было объяснять, кто это. У неё сразу возникли вопросы: кто это – ей, твоей маме? Ты где это учишься? А кем будешь?
Когда подошло время перемены, Вике разрешили уйти домой. Она долго не могла поверить своему счастью – она поняла, о чём они с Андреем вчера с таким восторгом говорили с родителями и дедушкой. Наконец-то у неё есть собственный дом, свои дети.
Внутри лежал билет на корабль, который сегодня отплывал из Нью-Йорка в Пирей. Она не может отплыть сегодня. Двадцать пять минут назад она получила телеграмму, сообщающую о серьезной болезни дочери. Она прилетела бы вместе с дочерью, если бы знала, что будет. Телеграмма была не от доктора, а от бизнесмена из Ньюарка, друга Франчески. Бумага была напечатана в Нью-Йорке, подписана ее именем и округлена до пяти долларов. В одной части было написано: «Вика, любимая, не улетай сегодня. Тебе нужен отдых. Позвони мне, когда у тебя будет время». Другой частью было отпечатано: «Поторопитесь, дорогая, иначе она умрет». В голубом глазу был приклеен листок с вырезанными из открыток буквами — «С любовью, Франца».
Вика разрыдалась. Жизнь с Виктором казалась идеальной, но вдруг все рушилось, все терпело крах. Отчаяние охватило ее.
— Что с тобой? — встревожился Виктор.
—Ты же знаешь, что я не уезжаю, — ответила Вика.
Приехав домой, он позвонил в аэропорт и отменил вылет. А затем предпринял еще одну попытку. Телефон не отвечал. Он взял такси и поехал в аэропорт. Но и там никто не мог ему ответить. Тогда он стал обзванивать справочную службу, но там тоже никто ничего не знал. Наконец, он понял, что что-то не так.
В домике, стоявшем у дороги, было темно и пусто. Виктор вспомнил, что Вика пошла в магазин за продуктами, пошел за ней, а затем она забыла это сделать. Он вернулся в дом, включил свет и увидел записку. Посмотрел в телефон — было уже три часа ночи.
Он набрал номер еще раз, но никто не отвечал, хотя другой домработнице удалось дозвониться. Наконец она сказала, что в доме никого нет. А потом прибавила, что мистер Бриджлэнс звонил дважды, но абонент отвечал только гудками. И Виктор понял, в чем дело.
Она лежала на полу в ванной комнате. Был уже апрель. Она никогда не думала, что весна так красива. Деревья только-только начали расцветать. Вика закрыла глаза и вдохнула весенний воздух. Весна казалась спокойной и прекрасной.
— Стою на асфальте я в лыжи обутый, то ли лыжи не едут, то ль я ебнутый… — я хрипло хохотнул.
— Ничего смешного, — Настя проворчала. — Ну, и что дальше?
Егор поднял на меня взгляд — мол, что дальше-то, собственно?
— Я не понял, у тебя совесть проснулась или нет?
Настя уточнила, не растягивая, как говорила бы Ленка:
— А что тебя возмущает?
Я устало прикрыл глаза:
То ли лыжи — говно,
То ль я — дебил,
Кто же умный в этой сранной рашке,
Хоть кричи, хоть вой…
На этом месте я даже не стал договаривать — наплевав на все, я закурил.
Перемешивая пепел пальцами, пялился в окно, на летящие на ветру последние осенние листочки.
Стоп.
Мы?
Мы с Настей?
Хуй там, абсолютно разные люди, я с детства в этой стране не прижился, всегда мечтал уехать.
В семнадцать лет я уже трясся от одной мысли, что попаду в такую же депрессию, как в семнадцать лет.
Мудак я на самом деле, да?
Ну, простите меня, люди добрые, шо я Вас так расстраиваю…
Чуть менее, чем никогда, меня не волновала собственная жизнь, и я честно пытался об этом забыть.
О чем и писал с завидной регулярностью Насте.
Нет, не так.
Я ПРИКАЛЯЛСЯ, что вот живу себе давно, а потом, из-за какой-то хуйни расстаюсь с девушкой.
Не мог простить себе, что пропадаю на полгода, и все.
И вот теперь, когда до меня дошло, что я точно такой же — в сто раз обидней, в сто, раз больнее.
Один хрен, я уже отдался.
Страшно.
Как тогда, на Эльбрусе.
Внезапно захотелось напиться, но времени не было, оставалось курить и терзаться.
Сколько стало недостойных людей в этой сраной стране?
Честно, я сам не знаю.
Каждый день я вижу очередную историю, каждый день я в ней участвую.
Тишина в трубке была такой, что он не на шутку встревожился. Этот мужчина был его другом и жил в квартире на четвертом этаже в доме, который стоял на восточном берегу реки. Он ведь прямо под ним.
Тиль подумал о том, что если он сейчас уйдет отсюда, то навсегда потеряет друга, и ему стало стыдно за этот жгучий стыд. Он еще раз набрал номер, но и на этот раз вызов не приняли.
- Алло! – закричал он в трубку. Он знал, что это бесполезно, но все же надеялся на чудо.
Пауза продолжалась.
Он в задумчивости откинулся на стуле. Тут что-то щелкнуло, и в ухе раздалось.
Джинн! Он не понимал, что происходит, но был рад, что все это оказалось иллюзией, а реальный мир остался там, позади. Джинн говорил:
- Ты знаешь, где ты?
- Что? – воскликнул Тиль.
Но в трубке уже было молчание.
Ему показалось, что голоса где-то очень далеко.
Тишину разрезал женский плач.
Тот звук, который до этого был глухим и таинственным, стал резко и отчетливо слышен. Тиль вскочил и побежал по коридору к комнате своего друга.
Выбежав на крыльцо, Тиль остановился.
Этот плач был очень похож на тот, что слышал он, когда в прошлый раз он приходил сюда.
Плач был негромкий, но полный эмоций, которые переполняли его, и вряд ли Тиль смог бы выразить их словами.
Тут рядом с ним остановился мужчина, который сидел на лавочке, и удивленно посмотрел на него.
Глаза Тиля были полны слез.
Понимая, что в комнате своего соседа не может звучать такой плач, мужчина подошел ближе.
Взглянув на Тиля, он вдруг на миг замер. Плач как-то странно изменился, став таким, как слышит его мужчина. Он перестал быть тихим и болезненным, а превратился в высокий и звонкий, наполненный отчаяньем вопль.
Слезы Тиля высохли.
Лицо его было мокрым.
Мужчина все еще смотрел на него и молчал.
Вдруг он заговорил.
Говорил он очень быстро.
При этом он словно торопился высказаться, или еще раз убедиться, что сказал именно то, что нужно сказать.