(эпизод из жизни тюремного врача)
Сегодня Татьяне Владимировне, начальнику терапевтического отделения больницы для заключённых, предстоит напряжённый день. Во-первых, один врач-ординатор в отпуске, другой в командировке, и Татьяна будет в отделении из врачей одна. Во-вторых, сегодня приглашён эндокринолог из «вольной» поликлиники и придётся уделить ему много времени. К тому же это не просто врач, а местная знаменитость, и поведение его соответствует поведению «звезды». Накануне Татьяна по телефону долго уговаривала коллегу (своего ровесника, кстати) посетить их отделение потому, что нужна срочная консультация, а эндокринолога в больнице нет. Она сулила доктору хорошую оплату, обещала, что сопровождать его по «зоне» будут два офицера, чтобы доктору не было страшно. «Звезда» ломалась, торговалась, после чего вяло согласилась на консультацию и получила от Татьяны Владимировны прозвище – Индюк.
Индюка доставил из городской поликлиники к «зоне» сам начальник колонии на своей машине, у проходной консультанта встретили два капитана, проводили его до терапевтического корпуса, где на крыльце «звезду» поджидала Татьяна Владимировна правда без хлеба и соли.
На пороге Татьяниного кабинета Индюк остановился, окинул его критическим взглядом и повернулся к хозяйке.
- Татьяна Владимировна, голубушка, - обратился он к ней снисходительно как добрый и богатый дядюшка к бедной родственнице. - Как вы здесь можете работать, такое убожество…
Татьяну слегка тряхнуло от последнего слова, но она, боясь спугнуть знаменитость, сказала спокойно.
- Родина, однако, сюда направила после института.
Большое чистое окно с решёткой, около него на специальных подставках два керамических горшка с цветущим «Ванькой мокрым». Боком к окну стоит старый двухтумбовый письменный стол. На столе деревянный письменный прибор в виде московского кремля (подарок здешних умельцев). Напротив стола кушетка, покрытая белоснежной простынёй и голубой клеёнкой поверх неё. В углу слева от входной двери металлический старинный сейф. Сейф служил просто шкафом, никаких «секретов» хранить в кабинете не полагалось. Запирался он надёжно с полагающимися для каждого сейфа фокусами. Там хранились годовые отчёты, приказы, Татьянина косметика и новые запасные колготки. На стене книжная полка с медицинской литературой, несколько мягких стульев у стола. Около входной двери справа отгорожен закуток, где располагалась вешалка для верхней одежды и раковина с краном холодной воды. Конечно, кабинет её несколько старомодный, а из-за настольной лампы со стеклянным абажуром, сейфа и «московского кремля» смахивал на кабинет следователя ГУЛАГа из какого-то фильма.
- Где он убожество увидел, - опять подумала Татьяна, но уже равнодушно. Привыкла. Врачи из городской больницы и поликлиники относились к докторам из «зоны» свысока, считая их менее квалифицированными, хотя жизнь неоднократно доказывала, что этот посыл ложный. Результаты лечения, о которых ежеквартально отчитывался их главный врач, были не хуже, чем в городе. Кроме того, «благодаря» телевидению и множеству фильмов о репрессиях, бытовало мнение о черствости, жестокости и просто подлости сотрудников колоний, в том числе и врачей.
Татьяна нажала на кнопку вызова и в тот же миг на пороге появился старший санитар – «старшак».
- Андреев, - обратилась она к вошедшему молодому человеку. – Халат доктору принеси пожалуйста.
Санитар одну секунду оценивающе смотрел на Индюка, потом исчез, и через минуту доктор надевал ослепительно белый, накрахмаленный и безупречно выглаженный халат.
- Как же это вы, батенька, с размером так угадали, - продолжал разыгрывать роль старого профессора Индюк. - Как говорится глаз–алмаз…
Санитар самодовольно хмыкнул и вопросительно посмотрел на Татьяну.
- Сейчас к Пете пойдём, - сказала Татьяна и санитар исчез.
Индюк тем временем расположился за столом на месте Татьяны в её крутящемся кресле, взял историю болезни Кривошеина П. А. (Пети) и стал подробно её изучать. Татьяна посмотрела на консультанта, (может быть что-то пояснить необходимо), но Индюк не проявлял никакого интереса к ней и, не привыкшая сидеть без дела, она стала неспеша поливать цветы.
Вдруг дверь с грохотом распахнулась, как будто её открыли пинком, и на пороге появился больной Шляпников по прозвищу «Шляпа». Шляпников, старый дед, вся жизнь которого прошла за решёткой. «Сидеть» он начал с юности в голодные послевоенные годы за воровство. В терапевтическом отделении больной лечился часто. Зная трудные условия жизни в колонии, и тяжёлое хроническое заболевание старика, Татьяна подолгу держала его в больнице, жалела, хотя часто получала замечания от главного врача после очередного общего обхода. Дед был вредным, но персонал относился к нему хорошо. Медицинские сёстры, да и сама Татьяна потихоньку угощали старика бутербродами и конфетами, давали чай на заварку. От такого особого отношения к себе дед обнаглел, рассказывал всем, что Танька у него в руках. Он часто просил «подержать» кого-то из больных подольше и выступал адвокатом у нарушителей режима. Всё это Татьяна Владимировна знала, но терпела пока.
Больной был в белой исподней рубахе и белых кальсонах с завязками у самых стоп, (нижнее бельё военного образца времён ВОВ). В него облачали в больнице тех, у кого своё бельё было в непотребном виде, чаще всего таким оно было у стариков. Лицо деда морщинистое землистого цвета, под носом и вокруг рта синева. Редкие, длинные, желтые зубы и яростный взгляд подслеповатых серых глаз. Вид устрашающий. Дед действительно открыл дверь ногой.
От резкого звука Индюк вздрогнул, с опаской посмотрел на вошедшего и вопросительно на Татьяну. Шляпников, тяжело дыша остановился в центре кабинета и закричал:
- Слышь, Владимировна, у меня яблоки болят!
Татьяна повернулась к больному, поставила лейку и спокойно спросила:
-А репа не чешется?
Шляпников уставился на доктора и на его лице требовательное выражение сменилось недоумением. Он несколько секунд осмысливал услышанное, а потом заорал во всю мочь:
- Я по твоей фене не понимаю!
Татьяна подошла к больному и сказала громко:
-А я, Шляпников, по твоей фене не рублю! Говори, по-русски что надо!
- У меня глаза болят, - уже тише, но всё ещё с вызовом продолжал больной.
- Ты почему режим нарушаешь? - проигнорировала Татьяна жалобу старика. - Сказано же, не вставать, лежать! Кардиограмма вчера была хуже некуда, - ругалась Татьяна Владимировна. – Не живут с такой кардиограммой, а ты бродишь. Где «старшак»? - грозно спросила она и нажала кнопку вызова.
Немедленно появился старший санитар и сообразив в чём дело, сразу стал оправдываться.
- В натуре, доктор, он никого не слушает, - кивнул санитар на Шляпникова. - Сегодня на второй этаж к блатным поднимался…
- А ты здесь на что? – задала резонный вопрос Татьяна. – Дед, - обратилась она к Шляпникову. - Ещё раз такое повторится, выпишу тебя к чёртовой матери. Сиди в зоне со своими яблоками.
Татьяна посмотрела на Индюка, вжавшегося в кресло, и увидела беспокойство на его лице.
- Струсил, - предположила она.
- Дед, ты таблетки свои выпил? – примирительно спросила она больного. – Капельницу ставили? - дед утвердительно кивнул. - Иди в палату, - совсем спокойно продолжила она. - Скажи Пете, что сейчас мы в вашу палату придём.
Шляпников тихо вышел из кабинета. Зашла медсестра. Татьяна поручила ей измерить деду давление и доложить, что было немедленно исполнено.
Пошли с Индюком к Пете. Шляпникова, между прочим, на месте не было. Консультант с брезгливой миной смотрел на убогую палату для четырёх пациентов, железную койку с тощим матрасом, на парализованного Петю в солдатских кальсонах. Молодой санитар помогал больному раздеться, поворачивал его по требованию Индюка, который даже не присел на предложенный ему стул.
- Побрезговал, - предположила Татьяна.
Все необходимые манипуляции были сделаны, все вопросы заданы, ответы получены, и консультант с видимым облегчением вернулся в кабинет. Индюк долго мыл руки в закутке, потом выйдя оттуда сказал:
- Ну-с, с лечением больного я ознакомился, с ним согласен. Я вижу, вы неплохо справляетесь сами. Что ещё, требуется от меня? – спросил он Татьяну Владимировну.
Татьяна прислушивалась к голосам за окном, где в прогулочном дворике среди кустов цветущего шиповника сидели больные и играли в домино. Громче всех орал и хохотал Шляпа.
- От вас требуется подробная запись в истории болезни по поводу сопутствующего заболевания – сахарного диабета, и ещё запись в листе консультаций, - объясняла Татьяна. - Мы Пете, то есть Кривошеину инвалидность оформляем, потом будем освобождать по болезни. Печать личную не забудьте поставить. Всё должно быть безупречно.
Индюк внимательно слушал, а потом принялся записывать своё заключение. Вдруг за окном раздался шум и крики. Через несколько минут в кабинет доктора несколько парней втащили Шляпникова. Он по-прежнему был в «исподнем», бледное лицо сливалось с рубахой, руки безвольно свисали вниз. Дед обмочился, закатывал глаза, рот был открыт. Татьяна остолбенела. Этого ещё не хватало.
- Татьяна Владимировна, Шляпа на улице отрубился! - сказал один из парней. - Куда его?
- Почему в процедурку не отнесли? - спросила она. Парни пояснили, что кабинет закрыт, так как медсестра делает инъекции на втором этаже.
Татьяна Владимировна распорядилась положить больного на кушетку, которую предварительно вытащили на середину кабинета.
- Свистать всех наверх! – тихо сказала она «старшаку», не сводя глаз с деда.
Через минуту в кабинете была процедурная медсестра, и слушала команды Татьяны Владимировны. Обе постовые сестры, измеряли давление, пульс. Сама Татьяна фонендоскопом прослушивала сердце пациента. Сестра–хозяйка с чистыми кальсонами стояла наготове. Татьяна отдавала всё новые распоряжения, которые моментально выполнялись. Прошло ещё несколько минут и были поставлены капельницы в обе руки. Прибежал санитар с аппаратом ЭКГ, за ним запыхавшаяся пожилая медсестра кабинета функциональной диагностики. У дверей стоял «старшак», готовый исполнять поручения доктора.
Через некоторое время после начала лечения, Шляпа стал подавать признаки жизни. Взгляд становился фиксированным, он даже голос подал, пытаясь что-то сказать, но получился какой-то всхлип.
- Дед, -обратилась к нему Татьяна. - Ругайся! Помнишь, как недавно здесь буянил? Ругайся!
Дед, обвитый проводами, с иголками в венах, в мокрых штанах что-то шептал, переводя взгляд с Татьяны на сестру-хозяйку, потом на хлопочущую около капельниц процедурную медсестру, на помогавших ей постовых сестёр.
- Ругайся, дед, нам так спокойней, - повторяла Татьяна Владимировна, просматривая готовую кардиограмму.
- Девоньки, - наконец едва слышно, но отчётливо прошептал Шляпников. – Кроме вас у меня ведь никого нет! Родненькие мои, - заплакал дед. – Освобожусь, цветами всех осыплю… - всхлипывал он.
- Мне хризантемы, - сказала процедурная, обрадовавшись, что появился положительный эффект от их усилий.
- А нам розы, - вторили ей постовые сёстры.
Все знали, что у деда ни кола, ни двора, ни родни. Ехать ему некуда. Несколько дней после освобождения, как всегда, покуролесит в городе, прячась от полиции, а когда пропьёт деньги, выданные на дорогу, в ближайшем магазине демонстративно украдёт бутылку водки или кулёк макарон. Сядет в КПЗ, потом после скорого суда в зону. Все это знали, и до «свободы» то ещё целый год.
- Любушка, а тебе какие цветочки, - слабым голосом обратился Шляпников к сестре хозяйке – Любови Андреевне, полной женщине предпенсионного возраста.
- Я тебе потом скажу, когда портки поменяешь, - ворчала она. – Добегался, старый дурак. Теперь все крутитесь около него! Нам что, делать что ли нечего? Лето, чай, на дворе, отпуска. Все работают за двоих, - Шляпа блаженно улыбался. - Что лыбишься? - заводилась ещё больше сестра–хозяйка. - Моя бы воля, я тебя давно бы освободила. Дала бы по башке, - она продемонстрировала увесистый кулак. - И всё – свобода, - закончила она, посмотрев на потолок.
Зашёл смотрящий, важно поинтересовался какая помощь нужна от братвы. Татьяна распорядилась, чтобы после того, как закончится одна капельница (другая надолго), Шляпу перенесли в его палату и приставили охрану как в мавзолее, чтобы больной не вставал.
- Будет сделано, - отрапортовал смотрящий.
Постепенно суматоха улеглась. Дед слегка порозовел, перестал плакать, стал вредничать, мол иголка в вене колет, закурить дайте и т. д.
Напряжение спало, деда унесли на носилках в палату, переодели, дали закурить.
- Всё в порядке, пока, - облегчённо вздохнула Татьяна.
Она совсем забыла про Индюка. Он сидел в кресле ошарашенный, и когда они остались вдвоём спросил осторожно:
- Татьяна Владимировна, он вам, что, родня?
- Он нам старый, больной человек.
- Лихо у вас получается, - с восхищением, и без этих «голубушка», «батенька», просто сказал Индюк.
Татьяна вызвала «старшака», что-то шепнула ему, он, как всегда, исчез и тут же появился с пакетом в руках. Татьяна подошла к Индюку, посмотрела на него растерянного и какого-то виноватого и сказала:
- Спасибо вам большое за помощь, доктор, благодарю от всей души. – Татьяна остановилась, подумав, что говорит уж очень официально. Как бы не напугать Индюка окончательно и после небольшой паузы продолжила. - Я слышала вы шахматист, вот вам подарок от нас.
Она достала из пакета шахматы. Фигуры были искусно вырезаны из дерева в виде чёрных и белых рыцарей и уложены в прекрасный деревянный футляр, служащий одновременно и шахматной доской. Доктор засмущался, стал отнекиваться, потом благодарить и пообещал впредь без промедлений откликаться на просьбы Татьяны Владимировны.
- Что это я его Индюком окрестила, - вдруг подумала она. - Нормальный мужик!
В дверь постучали и зашёл капитан, который должен сопроводить доктора из «зоны» в бухгалтерию за оплатой, а потом к машине, которая отвезёт его куда скажет.
До конца рабочего дня времени оставалось мало, а всяких дел ещё воз и маленькая тележка. Когда всё запланированное было сделано, Татьяна позвонила доктору, который дежурил сегодня по больнице. Она предупредила, что во второй палате больной под наблюдением. Очень тяжёлый. Уже переодевшись перед уходом домой, Татьяна зашла в палату к Шляпе, он спал.
Ночью Шляпников умер. На следующий день, как всегда, перед планёркой в кабинет к Татьяне Владимировне явился «старшак» с докладом о том, как прошла ночь в отделении.
- Татьяна Владимировна, - обратился к доктору санитар после доклада. – Вчера Шляпа просил передать вам вот это.
Он протянул доктору рамочку величиной с открытку. Татьяна взяла её в руки и увидела под стеклом засушенную веточку шиповника с бледно-розовым цветком.
- А вот и обещанные цветы после освобождения, – сказала она грустно и поставила «букет» к «кремлёвской стене».
© Елена Шилова
2021 год, май
- Маленькая повесть о первой и последней любви "Свадьба"