(Окончание. Начало в выпусках канала от 6 и 10 июня)
- … А где может быть Толик этот, который с Галиной вашей знался? Если у него серьёзный настрой, то, думаю, его надо с собой взять, - голос Князя был первым, который я услышал, пробудившись.
- Да где ему быть? Дома, наверное, сегодня же воскресенье, - ответила Федосья.
К стыду своему я обнаружил, что все уже давно встали.
- А-а, студент вольной жизни проснулся. Вставай, Владимир, чай стынет, - Князь поставил на плиту подогреваться большой чайник. – А ты, Федосья, сходи-ка до Толика. Пусть придёт, потолкуем.
Пока Федосья ходила за Толей, в дом вкатился запыхавшийся мальчуган лет шести-семи со сбившейся на глаза шапкой:
- Дедушка Елемей велел сказать, что самолёт плилетит в девять солок пять, - выпалил он радостно с порога.
- Герой, мужик, вовремя сообщил. Угощайся, - протянул ему горсть конфет Князь.
- Не, я лутсе молока, - сказал посыльный, шмыгнув носом.
- Как хочешь. Наше дело предложить, - Григорий подвинул ко краю стола почти полную литровую банку молока.
- Я сичас, - мальчуган зубами снял рукавички, подошёл к столу и почти без передыху выпил всю банку. Поставил пустую на стол, важно вытер рот рукавом. – Пасибо, я пошёл.
- Важнеющий пацан, - засмеялся Князь. – Слышь, Артюха, тебе замена растёт – видел, как он эту банку боднул?
- Пускай себе, - Павел был более обычного задумчив, как и сидящий рядом Рыжик.
- Ну, я пойду к самолёту, вы тут с парнем без меня разбирайтесь, - сказал Фёдор.
Вскоре пришла Федосья с Толей, который оказался круглолицым невысоким крепышом лет двадцати пяти.
- Та-ак, это, значит, ты Анатолием будешь? – окинул его изучающим взглядом Князь. – Это как же ты, друг милый Толя, допустил, что Галину твою какой-то Чумной плёткой ласкает? Ты мужик, или как? Боишься Чумного?
- Кто боится? Я? Не брехал бы… - растерянно набычился Толя.
- Ну ладно, ладно, - примирительно сказал Князь, - давай о деле. Тебе Павловна, я думаю, по дороге обстановку объяснила?
Анатолий кивнул.
- Так летишь?
- Да.
- Ну и добре. Теперь так: кто ещё полетит?
- Я лечу! – я постарался придать своему голосу как можно больше твёрдости.
- Да все летим, - сказал Рыжик, - сила может пригодиться. А Володя – он грамотный, в случае чего – знает, куда и как писать.
- Ясно. Я думаю, и деда надо взять. Он там по-свойски с начальником аэропорта договорится, чтобы шуму лишнего не было. Да и отец всё же.
Послышался нарастающий гул самолёта. Из окна было видно, как он приземлился и подрулил к машине Фёдора, как выходили пассажиры, разгружалась почта, как беседовал Фёдор с прилетевшими лётчиками. Меня оставили помочь Федосье: принести воды, дров и когда я пришёл на поле, прилетевший самолёт уже разбегался для взлёта.
- Ну что – порядок, мужики. Горючее есть, можно на штурм! – бодро пригласил на посадку Фёдор.
Мы – все шестеро - вошли в самолёт, закрыли дверь. Фёдор запустил двигатель и машина долго надрывно выла на месте. Ждали, когда тронемся и начнём выруливать для взлёта. Но вместо этого мотор стих. Фёдор, от дверей в кабину пилота, глядя в сторону, сказал:
- Мужики, что-то с машиной не в порядке…
- Вот те раз! Опять двадцать пять… - сплюнул Князь. И исподлобья глянул на Фёдора. – Лётчик, ты, часом, не сдрейфил? Так и скажи, что лететь не хочешь.
- Ты из меня шута не делай! – голос Фёдора сорвался на крик. – Говорю – машина не в порядке!
- А что: что-нибудь случиться может? – осторожно спросил Рыжик.
- Случиться, - хмыкнул Фёдор. – Может, Коля, может. Гробануться можем, вот что может случиться.
Замолчали. Паузу прервал бодрый голос деда:
- Слушай, Фёдор, так у тебя…это самое…парашюты есть?
Фёдор странно дёрнулся от слов деда, внимательно посмотрел на него: видимо, представлял Еремея с парашютом за спиной. Но промолчал, только рукой махнул. Потом обвёл всю нашу компанию откровенным взглядом и неожиданно засмеялся широко – чистым, заливистым смехом, от чего одутловатое лицо его засветилось.
- Черти вы двухголовые! С вами не гробанешься, так в тюрьму сядешь – всё одно. Эх, жизнь моя жестянка – взлетаем! Крутанусь пару раз над полем, если что – сразу на посадку.
- Стоп! Тогда сделаем так: дед, и ты, Володька, выйдите, - голос Князя не терпел возражений. – Мало ли что может случиться. Вчетвером справимся.
Я всё же пытался спорить, но Князя поддержал Павел и я нехотя вылез из самолёта вслед за Еремеем. Отошли в сторону, закурили. Когда самолёт, неуклюже разбежавшись, взлетел, я замер: нехорошее предчувствие захолодило около сердца. Но самолёт поднялся, сделал два круга над полем и, долго видимый в ясном небе, потянулся за реку. Мы оба облегчённо вздохнули.
- Ну и слава Богу. Хоть бы у них всё хорошо вышло, - сказал Еремей. Он постоял немного и пошёл колоть дрова, что лежали за избушкой. Я посмотрел, как он втыкает топор в неподатливое дерево, и подошёл помочь. Я колол, дед аккуратно складывал колотые дрова в поленницу. Мы ни о чём не говорили, но каждый знал, что так и будет на поле, пока не вернутся улетевшие. Да и вернутся ли? Опять в голову полезли назойливые, неприятные мысли.
Все дрова были расколоты и уложены, в избушке вычищено, и даже вымыто снегом, и взлётное поле раз пять нами было вдоль и поперёк пройдено, когда появился самолёт. Он как-то неожиданно вынырнул из-за аккуратной стены ближнего леса, и через минуту уже подруливал к избушке.
Первым из самолёта вышел ошалело сияющий Анатолий, держа в одной руке таз, во второй детскую коляску. Один глаз его сильно заплыл.
- Чем это тебя? – спросил я первое, что пришло в голову.
- Кулаком, - радостно сообщил он. И добавил, - Чумной, зараза.
У Князя тоже был не совсем порядок во внешности: оторваны пуговицы, кровоточила губа. Он распоряжался выгрузкой из самолёта узлов, сумок, осуществлял которую Рыжик, имевший вид также изрядно взлохмаченный. Последним вышел Павел, держа в руках нечто похожее на большой тюк из одеял. Когда он опустил тюк на снег, тот раскрылся и обнаружил внутри себя худенькое существо с большими глазами, одетое в простенькое пальто и обутое одной ногой в валенок, второй – в домашний тапок. Существо без звука, испуганно-восторженно смотрело на меня, обеими руками обхватив у груди плотно укутанного ребёнка, который не проявлял ни малейшего интереса к происходящему переполоху, поскольку крепко спал.
- Врагу не поддался наш гордый «Варяг»… - заорал вдруг Князь. Ребёнок проснулся и заплакал.
- Чего орёшь, дурашка, - сказал Павел, и непонятно было, кому адресовались эти слова: ребёнку или Григорию. А Князь продолжал:
- Разбит твой Чумной, дед! Разбит вместе со всей роднёй. Ох, была потеха! Такого шухеру в этой облезлой Керже наделали… Больше, чем Ермак в Сибири, дед.. Где там спирт, что вчера не выпили, - самое время замочить викторию.
- Замочишь тут… - сказал стоявший в стороне Фёдор. Был он хмур, на оживлённую кутерьму не обращал внимания, курил.
- Ты чего, Федя? Глотнём чуток, да и полетим в Паденьгу. Глядишь, вечером в Кулиге будем.
- Не знаю, полетим ли. Ремонт нужен, - вздохнул Фёдор. – Пока обратно летели, все нервы мне этот аппарат вымотал, думал, как бы дотянуть. Ремонт, вроде, небольшой, да времени в обрез – в темноте, сам знаешь, не летаем.
- Ого, - сразу посерьёзнел Князь. – Если ремонт – давай делать, помогать будем. Надо сегодня хоть до Паденьги попасть, а там как-нибудь.
- Тогда начнём, - решил Фёдор. – Один со мной оставайся, остальные тащите вещи.
Григорий остался с Фёдором, мы понесли вещи, а Павел Галину с ребёнком, в дом. Потом взяли бидон с водой, кое-что из съестного, и втроём: Павел, Рыжик и я – вернулись на поле. Вскоре появился и дед, таща ещё сумку с припасами. Делать нам всем около самолёта было нечего: хватало двоих, иногда требовалась помощь третьего. Затопили в будке плиту, согрели чай. Фёдор и Григорий, наскоро перекусив, опять принялись за ремонт. Мы молча следили за ними, стоя около самолёта. Багровый шар солнца, опускавшийся к горизонту, всё более склонял нас к мысли, что не улетим и сегодня.
Так и получилось, ремонт закончили уже около семи. До того, еще днём, Фёдор сходил с Еремеем к заведующей почтой – чтобы та открыла телефон, связался со своим начальством. Пришёл злой, неразговорчивый. Когда закончили ремонт, и он опробовал мотор – повеселел, но по усталым, всё время смотрящим в сторону глазам можно было понять, что на душе у него не сахар.
- Ну что, други, тронем на старое лежбище, - попытался напустить весёлости Князь.
Никто не ответил. Все устали, у всех были дела дома, которые рушились из-за потерянных здесь дней. Князь замолчал. Все встали, потихоньку потянулись к дому Еремея. У калитки встретились с Федосьей.
- Эт-то что за явление? – удивлённо протянул Князь, увидев за спиной Федосьи свежую груду берёзовых стволов, которая лежала как раз на том месте, где до этого была распиленная нами вчера.
- А то я Стёпу, соседа попросила, он на тракторе работает, - объяснила Федосья. – Думаю, если не улетят сегодня ребяты, то, может, ещё и попилят дрова…
- Ну, ты, Павловна, стратег! – только и нашёлся сказать Князь. – Прямо маршал Жуков.
Вошли в дом. У печи сидел Анатолий. Увидев нас, заулыбался, встал. Подбитый глаз его ещё более распух и не виден был почти за тёмной синевой опухоли.
- А я вас ждал, ждал… Федосья Павловна сказала: сейчас придут. Потом хотел к вам идти, а гляжу в окно – вы уже к дому… - как бы извиняясь, заговорил он.
- Как дела, Толя? - спросил Николай. – Где Галина?
- У мамы моей, Олю купает. У нас там ванна большая есть.
- Не ревёт Галина-то? – спросил Павел.
- Не-е… Она хорошо, говорит, что так вышло…
- Ну и живите, раз хорошо, - подытожил Князь. – А Чумной сунется – скажи ему, что Григорий Иванович Буслаев, а проще Гриша Князь из Кулиги, тебе свой адрес оставил, и велел, в случае чего, телеграфировать.
- Там, мужики, я это… - замялся Анатолий, - выпить немного принёс. Думаю, с устатку сгодится, - и показал на сумку под лавкой.
- Это сгодится! - хлопнул его по плечу Князь. – Давай, сам присаживайся.
- Да я, пожалуй, пойду… Галя ждёт. Потом, может…
- А-а, ясно, - сказал Князь. – Ну, заходи.
Анатолий ушёл. Мы не спеша раздевались, отогревали у печи замёрзшие руки, лица. В избе было чисто, тепло, светло. И от этого невесёлые лица понемногу мягчяли, голоса становились оживлённее. Пришла со двора Федосья, пригласила за стол.
- А что, мужики, распилим хозяйке дрова? – совсем уже бодрым голосом спросил Григорий. – Зря она, что ли, соседа уламывала.
- Может, не надо, ребята, темно там, - сказал Еремей.
- Распилим, - подтвердил Павел. – Фонарь там есть, на улице, свету хватит. Распилим, закусим только.
- Ты чего такой задумчивый, Федя? – спросил Князь, когда выпили по стопке. – Или представляешь, какой с начальством скандал будет?
- Да шут с ним, со скандалом, чего уж теперь… Я вот просто думаю: до чего интересная штука жизнь. Случай тут один вспомнил. Я тогда на вертолёте работал. Как половодье начиналось, то нас посылали патрулировать: мало ли чего – затопит где кого, или на льдине унесёт, или больного надо вывезти, - дорог ведь никаких. И вот патрулировал я как-то в районе Ухтомы, есть такая деревня за Малыми Холмами. День ясный, вся деревня как на ладошке. Смотрю: возле дома на краю деревни, что оказался на острове – вода отрезала, кто-то стоит и вроде как мне платком машет. Я высоту убрал, завис над домом – точно, мне машут. Бабуся стоит, и шустро так цветастым платком размахивает. Не иначе, думаю, при смерти кто в доме, или рожать собрался. Стал смотреть место, где бы сесть – и никак не найду, хоть убейся. В общем, пока садился – взмок весь. Кой-как сел всё же в огороде, чуть лопастями бабке крышу на бане не снёс. А она стоит на крыльце, на меня смотрит. Выключил двигатель, кричу ей: «Что, бабуся, больной кто есть?». А она мне в ответ: «Нет, сынок, у нас все здоровые. А я вот гляжу – ты всё летаешь да летаешь, устал, поди. А у меня самовар горячий. Дай, думаю, позову человека на чай-то…». От такого бабкиного заявления, я и язык потерял. Было бы что под рукой, что бросить можно – так бы и запустил в неё. Потом думаю: чего теперь уж, раз сел – пойду чай пить. Чай-то знатный оказался. А к чаю сюрприз – внучка бабкина. Ох, форсистая девка! Всё язвила: покатай да покатай на вертолёте. Я и не удержался – садись, говорю. Думал, испугается. Куда там! Мигом в кабину забралась. Ладно, думаю, покатаю, потом высажу где-нибудь рядом – доберётся. Только на дальнем круге передали мне: срочно на базу. Возвращаться, садиться – вроде как некогда, пришлось девку с собой везти. А на базе, как назло – проверяющие, комиссия. Сразу на красавицу мою: «Это кто?». Ей бы соврать, мол, спасённая от затопления, а она, с улыбочкой так: «Катаюсь!». Было делов…
Посмеялись рассказу Фёдора. Потом Павел напомнил, что надо пилить дрова. Собрались, пошли. Вернулись довольные, как обычно бывает после быстро и хорошо сделанной работы. Устроились уже теперь кому как удобней: кто за столом, кто у печи.
- Эх, хар-рашо! – широко потянулся Князь. – Такая благость, помню, была, когда из зоны вышел: в баньку сходил, да как в избу зашёл, да на кровать упал…
- И за что тебя в зону, Гриша? Если не секрет, конечно, - спросил Фёдор.
- Да какой секрет… Вот, мужики знают, наверное. За оскорбление личности. Личность тут как-то к нам в Кулигу приезжала. Да не одна, а несколько штук. Корреспондент из области, а с ним районное начальство. Чего их к нам занесло – не знаю, по дороге, видать, завернули. Рейд какой-то у них там был. Дело было вот так же, под весну. Я тогда слесарем на ферме работал. Зашли дорогие гости на ферму и попали на Люську Ручьёву – баба за словом в карман не полезет. Который главный в районной ватаге, стал ей пенять, что у неё коровы грязные. А та и скажи: «Ты не на коров смотри, а на меня, когда я силос мороженый на себе через весь двор таскаю. Бабу свою, небось, не заставил бы так», да большим матюгом его. И ушла. Тот стоит, как оплёванный. Тут Славка Хвостов подскочил, директор наш, блюдолиз. «Вы, - говорит, - не обращайте на эту бабу внимания, её вся деревня знает: пьёт, мужиков через день меняет». Корреспондент тут заохал: ох, деревня, до чего же ты дошла, где кадры твои, деревня, ну и прочее в том роде. Главный стоит, насупился, остальные поддакивают. А я всё слышал, вот и встрял. Врёт, говорю, Хвостов, выслуживается. Что пьёт, да мужиков меняет – не знаю, не пил с ней и не спал, а в чужие дела нос не сую. Только знаю, что на работе она всегда трезвая, и двоих ребят без мужика поднимает, вдова потому что. А если хотите знать, говорю, молодой бабе, да с характером Люськиным, от работы такой: в грязи, да в навозе по уши, да всё на горбу, да без выходных, - только в петлю лезть. И кто виноват в этом, говорю, надо ещё разобраться. Ну, корреспондент боком от меня, в блокнот что-то пишет, а главный присмотрелся и говорит: «Ты что – пьяный, что ли?». А я точно с похмелья был, заметно. «Вот-вот, - встрял корреспондент, - иди, проспись сначала». Тут я взъелся: да я же вижу, говорю, что ты ни при каком случае со мной разговаривать не будешь, я же для тебя чушка, а не человек. «А мне с тобой разговаривать не о чём», - говорит корреспондент. А мне есть о чём, говорю. И как врезал ему! Он брык – в яму около навозоуборочного транспортёра. Одна рука с блокнотом из жижи торчала… Да, была бы там чистая водичка, может, годок прокурор скинул бы.
Помолчали.
- Да-а, жизнь такая штука, - сам себе сказал Фёдор.
- Такая, - задумчиво согласился Павел.
- Чего-то Толя не идёт. Обещал, вроде, - сказал из угла Рыжик.
- Да ладно, чего уж… У них с Галькой теперь другие дела, - махнул рукой Князь. – А ты лучше скажи-ка, друг милый Коля, почему ты до сих пор не женился? Поди сорок, наверное, скоро. И если не женишься, то кому ты столько домов строишь? Живёт один с матерью, а уже третий дом в деревне строит. И всё в разных местах. И кому?
- Как кому? – растерялся от неожиданного вопроса Рыжик. – Один – маме с сестрой, один – себе, - и вскинув на Князя пронзительно синие глаза свои, сказал тихо: - А третий – ей.
- Да кому – ей? Жене будущей?
- Нет… Ане… моей. Её уже десять лет как на свете нету. Любил я её. И она ко мне хорошо относилась. Пожениться решили. А за неделю до свадьбы приходит, бледная вся, говорит: «Отпусти, Коля, другого люблю». Меня как обухом по голове. Не знал, что сказать. Долго думал, потом говорю: «Иди. Бог тебе в помощь, Аня». Что тут ещё скажешь… Ушла она, а вскоре узнал – вышла замуж. Они в Кедровицу уехали жить. А через год привезли Аню хоронить – умерла при родах. Так что ей я дом строю. Окнами на реку, очень она любила на реку смотреть, часами просиживала. А свой дом окнами на её могилку поставил. Одну её я любил, и до сих пор люблю… - Рыжик замолчал, потупив вздрогнувшие слезой глаза.
- Да, сильная история, - выдохнул Князь. – И ведь никогда не рассказывал, никто не знал про жизнь Колюхину.
- Я знал, - тихо сказал Павел. – Догадывался. После смерти Аниной Коля мучился сильно, запил, - я думал, как бы руки на себя не наложил.
Снова все замолчали. Только слышен был неторопливый шаг столетних часов, видевших многие смерти и рождения, и всё так же невозмутимо отмеряющих неумолимый ход времени.
Вот и всё. Утром мы улетели. Нас провожали Ермак, Федосья и Анатолий с Галиной. И внизу долго были видны четыре тесно стоящие фигурки, которые машут нам вслед, и как будто слышалось, как они кричат, кричат…
* * *
- Володя, очнись! – Дино, мой хороший знакомый, коллега и переводчик по совместительству, мягко тряс моё плечо. Он обычно провожал меня из Милана; на этот раз мы договорились, что я позвоню, когда узнаю время вылета.
- О, синьор где-то очень далеко, он не здесь, - разглядел моё отрешённое лицо Дино. – Наверное, синьор думал о чём-то… как это по-русски… сокровенном, да? И синьор, конечно, забыл зарядить свой телефон, он выключен. Володя, есть плохая новость – сегодня не улететь, Милан закрыт. Но есть хорошая новость – Турин открыли, там летают. У меня предложение: едем на моей машине в Турин, там… как это у вас… доберёмся. Да?
Я согласно кивнул: Турин, так Турин.
- О, тогда вернём билет и едем. А по дороге синьор Володя расскажет мне – что такое сокровенное он вспомнил, что так изменилось его лицо. Или это секрет?
- Нет-нет, - заверил я. – Обязательно расскажу.
И я рассказал ему эту историю, пока ехали до Турина. Дино, славный малый, умница, был благодарным слушателем: восторгался, смеялся, переспрашивал, стараясь вникнуть в детали. Но, конечно, он так и не понял, почему воспоминание о давнишнем полёте по маршруту Верхняя Паденьга – Кулига так взволновало меня.
********** *********** ***********
Читайте, оценивайте, обсуждайте.