Сергей Ястржембский наглядно опровергает тезис о том, что люди из большой. а тем паче - из очень большой политики, сами не уходят. Нашему журналу Сергей Владимирович рассказал о шляхетских корнях, героических предках и о том, почему по Африканским джунглям бродить интереснее, чем по кремлёвским коридорам
За предков отвечаю
– Сергей Владимирович, насколько нам известно, у вас — белорусские корни?
– Я совсем не против быть белорусом, но я не белорус, скорее поляк. Узнал об этом достаточно поздно. Когда мы учились в школе в советские времена, вопрос национальности вообще не стоял. Все мы были советскими людьми. Даже в институте я дружил и с узбеками, и с белорусами, и с армянами, и с грузинами. Но это всегда было вторично, главными были человек и его качества.
– То есть национальностей было две: плохой человек и хороший.
– Да. Это замечательное наследие Советского Союза, которое, к сожалению, почти утеряно. В СССР было много и плохого, и хорошего, но этим мы должны дорожить.
Однако c Беларусью у нас связь прямая. У моих предков были имения под Гродно. Впервые я узнал об этом от белорусского посла в России Виктора Даниленко, кажется, в 1997 году. Когда я уже работал замглавы администрации и пресс-секретарём президента Бориса Ельцина, посол принёс мне подборку копий документов, связанных с моей семьёй. Тогда я впервые узнал о связи с Беларусью. Это были восточные земли Речи Посполитой.
– Значит, я был прав, белорусские корни, пусть не по национальности, но по месту проживания семьи, у вас всё-таки есть?
– Тогда не только белорусские. Одна из ветвей нашего рода идёт из-под Киева. Там тоже были наши земли. Но все имения были проданы в конце XIX века.
– Выходит, вы объединяете в себе четыре славянских народа: россиян, поляков, белорусов и украинцев?
– Да, но объединителем себя не ощущаю. Чувствую в себе польские корни, меня интересует история Польши, польская культура. Если посмотреть нашу родословную, там очень сильно присутствие польского фактора.
– По-польски свободно говорите?
– Я говорю по-чешски, по-словацки, но, к сожалению, по-польски не говорю.
– Подозреваю, что о шляхетских корнях вы тоже узнали совсем не в советском детстве?
– Разумеется, и это было достаточно неожиданно, потому что в течение всей жизни мне никто об этом ничего не говорил. Это было под неофициальным семейным запретом. У взрослых были свои воспоминания, которые нам не передавались ради нашего блага. Мы были чистой тетрадью, подготовленной к тому, чтобы начать писать историю семьи заново. «Советский человек» – всё, что можно было туда записать, и мы в это верили.
– Понятно, что взрослые о дворянском прошлом не говорили, но разве сталинские репрессии обошли семью с таким «безнадёжным» прошлым? Как вам это объясняли?
– Этой темы у нас тоже избегали. Хотя репрессии не обошли стороной моих дедов Ивана Николаевича Виноградова и Андрея Станиславовича Ястржембского. Одного арестовывали, другого исключали из института, выгнали с кафедры, но потом вернули назад. Ивана Виноградова благодаря содействию его ученика Героя Советского Союза лётчика Громова выпустили из тюрьмы и позволили заниматься дальше конструированием самолётов.
– Тяжело было жить в СССР с таким подмоченным происхождением?
– Так ведь я же о нём не знал. Когда ничего не знаешь, жить гораздо легче.
– Что в анкете писали?
– «Из служащих». Так оно и было. Отец – военнослужащий, его отец, шляхтич, тоже писали «из служащих». Я видел анкеты. Никто из них не вспоминал про дворянские корни. Это старательно вымарывалось из памяти и не переносилось на страницы анкет.
Меня в начале 1970-х совершенно спокойно приняли в МГИМО, потом в аспирантуру, за границу выпускали без проблем, потому что я с кристально честными глазами писал то, что я знал. Я же не врал, о чём не знал, того не мог и написать. И никто в этом не сомневался.
800 лет до нашего века
– О дворянстве вам тоже белорусский посол рассказал?
– Нет, эта тема начала потихоньку открываться, когда исчез Советский Союз. Уже не было никого из дедовского поколения, об этом нам с сестрой начали рассказывать родители. Но мы на это особого внимания не обращали. Советский Союз нас так воспитал. Но в чём-то вы правы, тема зазвучала в полный голос именно с того момента, как белорусский посол передал мне документы. Появился интерес, который вылился несколько позже в биографические и генеалогические изыскания.
– Сложно было?
– Мне не сложно. Тем более что полученные от посла документы стали хорошим побудительным мотивом. Всегда интересно знать, откуда ты родом, кем были твои предки. В Советском Союзе это была не очень популярная тема, да и не очень безопасная.
– Ну да, не дай бог не рабоче-крестьянское происхождение откопаешь...
– А сейчас открылась достаточно широкая возможность изучить своё происхождение. К тому же у меня был административный кремлёвский ресурс. Я просто запросил данные в нескольких организациях, в том числе в Русской православной церкви и в архиве Министерства обороны. Все ответили быстро, прислали копии документов, фотографий. В моих руках оказался изначальный информационный капитал. Но чем больше было материала, тем сильнее разгорался интерес. Я нашёл команду учёных-историков, которые поработали на славу и проследили семейную историю вплоть до XII века. Так появились три тома родословной моей семьи.
– Каково это, понимать, что тебе более 800 лет?
– Очень интересное ощущение. После того как я познакомился с огромным массивом данных, поднятых из архивов, у меня возникло удивительное чувство внутреннего единства с людьми, жившими три-четыре столетия назад. Ощущение принадлежности к единому роду – это поразительно. Такого не было никогда. Совершенно новое чувство, которое меня в зрелом уже возрасте посетило и обогатило.
К нему добавляется и производное чувство – ответственности перед предыдущими поколениями. Предки как бы передали тебе эстафетную палочку. На данный момент ты олицетворяешь всех, кто жил до тебя, служил и царю-батюшке, и польским королям, и Советскому Союзу. Они делали, строили, ты продолжаешь. Остановишься – подведешь их, сделаешь их труды бессмысленными. Это ощущение возникло как-то неожиданно, стихийно, самостийно, оно долго созревало, выкристаллизовывалось, и теперь я с ним живу. Надеюсь, что смогу передать его и детям, этим чувством можно гордиться.
Это тем более важно, что с меня в нашем роду пошла новая ветвь.
– Политическая?
– Скорее дипломатическая. Большое число людей в наших родах в последние 100 лет принадлежат к авиации. До десяти человек в нескольких поколениях. Это само по себе примечательно. Были и учёные, и конструкторы. Отец – военно-воздушный техник, старший военпред на заводах Микояна. Один из двоюродных братьев – Герой Советского Союза, лётчик-испытатель «Яковлева». Дядя – генерал-майор авиации, возглавлял лётный вуз в Риге. Дед по материнской линии был пилотом ещё во времена Первой мировой войны, занимался воздушной разведкой в эскадрилье Нестерова, а после революции стал одним из первых лётчиков в РСФСР. Дед по отцовской линии – генерал-майор авиации, крупный учёный, написавший множество книг по термодинамике, зав. кафедрой в Академии Жуковского. Авиация живёт в нашей семье уже много поколений.
Я стал первым, кто пошёл в МГИМО. За мной тот же вуз выбрала моя сестра, её сын, два моих старших сына. Даже моя первая жена – все окончили МГИМО.
– В Советском Союзе считалось, что МГИМО – это вуз небожителей, куда поступить вообще невозможно. Конкурсы – на уровне отряда космонавтов. Как вас туда потянуло?
– У меня с иностранными языками было хорошо, у меня их рабочих – пять. Я с детства учился во французской спецшколе, а главными игрушками, помимо солдатиков и военных, были политическая карта мира и глобус. Любовь к географии, истории, приключениям и иностранным языкам сложились в такой дипломатический выбор.
Конечно, поступить в МГИМО было очень тяжело, учитывая, что мои родители не принадлежали к верхним слоям советской элиты. Но два года упорной подготовки своё дело сделали: я получил проходные 19 баллов из 20.
Приходите люди в Африку стрелять
– Тем не менее сейчас вы отошли и от дипломатии, и от политики.
– 30 лет после аспирантуры я был в политике, из них 10 – в Кремле. Тринадцать лет назад посчитал, что этого достаточно. Если бы у меня была пара жизней, одну я отдал бы государству, другую оставил бы для себя. Но, к сожалению, у нас жизнь одна. Мне показалось, что я добился всего, чего в этой области мог добиться. Дальше начал ходить по кругу, чего не люблю. Нет вызовов, нет мотивации, нет задач, которые хочется решать, всё время одно и то же.
– По коридорам власти не скучаете?
– Совершенно не скучаю, я их уже исходил вдоль и поперёк. Они мне многое дали, надеюсь, я им тоже что-то дал. Поэтому сегодня с удовольствием занимаюсь фотографией и документальным кино.
– А ещё, насколько я знаю, охотой.
– Охота в моей жизни проявилась совершенно случайно.
– Может, это в генах было заложено? Как-никак охота была неотделимой частью жизни шляхты.
– Я думаю, генетическая предрасположенность была, она ждала своего часа: когда же что-то вспыхнет?
Это произошло, когда я был послом России в Словацкой Республике. Мой друг Вильям Ветошка, страстный охотник, сказал: «Поехали, я тебе покажу, что такое охота. Послы все охотятся, и тебе надо привыкать». Завалили кабана, когда стали его разделывать, друг мне сказал: «У тебя в глазах сомнения не было, ни одна мышца на лице не дрогнула. Ты станешь хорошим охотником». Потом, на день рождения, он подарил мне первый и очень хороший чешский карабин BRNO. Потихоньку просто увлечение охотой переросло в могучую страсть.
– И какие угодья в России и Беларуси вам нравятся больше всего?
– В Беларуси, к своему стыду, я любимых мест назвать не могу, хотя там бывал несколько раз. Но это были официальные поездки, которые не дают возможности познакомиться со страной. Приехал, переговорил, выступил, пожал руки, улетел.
Я больше помню Беларусь по детским впечатлениям, когда мы с родителями летом ездили по ней на автомобиле. Они увлекались летними автовояжами по стране, благодаря чему я увидел многие города: Витебск, Гродно, Могилёв, конечно же, Брест и Брестскую крепость, несколько раз был в Минске.
А в России любимых мест много. Прежде всего это Истра, моя малая родина. Там у нас дача ещё с довоенных времен. Первые у обоих дедов во время войны спалили немцы. Деды отстраивали их после войны заново. Мы, дети, в дачу были влюблены, все каникулы проводили там. Так что в России самое главное место для меня – Истра. Не Москва, не Петербург, а вот Истра. И это не только дача, это Новоиерусалимский монастырь, Волоколамский монастырь и так далее.
Но есть и другие места, где я бываю с удовольствием. Суздаль, Владимир, Ярославль. Недавно впервые побывал в замечательном Воронеже.
– Но это всё места достаточно известные, популярные и доступные. Вы же, и как охотник, и как путешественник, фотограф и кинодокументалист, обязательно бывали в таких местах, куда простому человеку не попасть?
– Разумеется. Путоранское плато на северо-западе Средней Сибири – сумасшедше красивое место. Таймыр, Северный Ледовитый океан. На Чукотке я вместе с чукчами бил китов.
– Разве китов разрешено бить?
– Вообще на китобойный промысел в 1982 году наложен мораторий. Но для чукчей это аборигенный промысел, и им разрешено в год добывать около полутора сотен серых китов и несколько сотен белух.
– Если говорить об охоте, где охотиться лучше всего?
– Если говорить глобально, это, безусловно, Африка. Я охотился там в 14 странах. Но есть места, к которым прикипаешь, это прежде всего Танзания. Там было моё первое сафари. Я тогда работал у Бориса Николаевича пресс-секретарём, он расщедрился и дал мне отпуск на целых семь дней. Это было потрясающим приключением, полным свободы и романтики. Совершенно перевёрнутый мир, дикая природа, невероятное изобилие дичи. Один из самых сильных позитивных шоков в моей жизни – наряду с рождением детей, назначением пресс-секретарём президента и поступлением в МГИМО.
– Но там же жара. Перенести её, думаю, не так просто.
– А когда нетяжело, неинтересно. Я люблю тяжёлую охоту, горную, когда надо подниматься на 2500–3500 метров.
– Это примерно подъём на тысячный этаж небоскрёба без лифта, по лестнице.
– Да, а тут не просто поднимаешься, а подкрадываешься к зверю, испытываешь на себе все капризы погоды и сюрпризы ландшафта. Но если берёшь трофей, это запоминается навсегда. Я в Непале в горах на высоте четыре километра на охоте порвал мениск. Но зато я помню, как тогда уходил: вместо карабина на палку опирался. А спокойные охоты не запоминаются.
– Вы один из немногих российских охотников, кому удалось справиться с Большой африканской пятёркой: на вашем счету и слон, и носорог, и буйвол, и лев, и леопард. С кем из них было сложнее всего?
– С лесным слоном. Прежде всего именно из-за тяжёлых условий. Лес с влажностью почти 100%, там сразу становишься мокрым. Жара, высокая влажность, каждую ночь дождь, размытая почва, густые заросли, через которые возможно идти, только прорубая дорогу секатором или мачете. Впереди идут пигмеи, но у них рост 1 м 50 см, а у меня – 1 м 84 см. Они для себя проходы рубят, а я через них еле-еле пролезаю. У меня есть фильм «Камерун: с пигмеями за лесным слоном» как раз про эту охоту, самую тяжёлую, но и самую интересную.
– А в России есть своя Большая пятёрка?
– Есть награда «Великолепная семёрка России». Её получают обладатели семи трофеев: бурого медведя, рыси, волка, восточносибирского лося, марала, сибирской косули и глухаря. Одна из лучших охот у меня была на Камчатке, там я неделю провёл в палатке, охотясь на медведя. Моя награда в России под номером один, я этим очень горжусь. Есть ещё у нас приз «Горная пятёрка», там набор трофеев другой: восточнокавказский козёл или дагестанский тур, западнокавказский козёл или кубанский тур, кавказская серна, сибирский козерог, якутский или камчатский снежный баран.
– Пятёрку еще не взяли?
– Нет, но у меня и нет цели призы брать. Это вторично, главное – охота.
Охотничья байка от Сергея Ястржембского
Один очень известный в России охотник приехал на сафари. Поселился в гостинице. Рано утром спускается позавтракать, хочет к чаю взять мёд, но не знает, как это сказать по-английски. Начинает официанту показывать пчелу: жужжит, руками машет. Официант хватается за голову, убегает и приносит «к чаю»... спрей от москитов.
Экспресс-опрос
- Любимая книга
У меня нет любимой книги, песни, фильма, потому что их много. Назвать Хемингуэя и не назвать Васкеса-Фигероа или Бунина несправедливо. Поэтому я от этих вопросов отказываюсь.
- Политический деятель
То же самое. Десятки тех, кто вызывает интерес. Долгое время увлекался Де Голлем, потом много читал о Наполеоне, но, узнав о нём побольше, разочаровался. Многие знания отягощают. С другой стороны, недавно читал биографию Кортеса, полностью пересмотрел отношение к нему как к завоевателю в лучшую сторону. Фантастический человек.
- Вид спорта
Теннис, волейбол, горные лыжи, конный спорт.
- Вид отдыха
Безусловно, охота.
- Животное
Собака. У меня были лошади, но сейчас нет ни одной. А собак четыре.
- Блюдо
Всё, что приготовлено из дичи.
ДОСЬЕ
ЯСТРЖЕМБСКИЙ Сергей Владимирович
Родился в 1953 году в Москве; окончил МГИМО в 1976 году, аспирантуру Института международного рабочего движения АН СССР, кандидат исторических наук; имеет дипломатический ранг чрезвычайного и полномочного посла.
1979–1981 – сотрудник Академии общественных наук при ЦК КПСС.
1981–1989 – заместитель ответственного секретаря журнала «Проблемы мира и социализма» (Прага, Чехословакия).
1989–1990 – старший референт Международного отдела ЦК КПСС.
1991– 1992 – заместитель генерального директора Фонда социально-политических исследований.
1992–1993 – директор Департамента информации и печати МИД РФ.
1993–1996 – чрезвычайный и полномочный посол РФ в Словацкой Республике.
1996–1998 – пресс-секретарь Президента РФ, заместитель руководителя Администрации Президента РФ.
1998–2000 – вице-премьер правительства Москвы по общественно-политическим связям на международном уровне, председатель совета директоров телеканала «ТВ-Центр».
2000 –2008 – помощник Президента Российской Федерации.
В 2008 году создал компанию «Ястребфильм», занимающуюся производством телепрограмм и документальных этнографических фильмов.
Владеет французским, английским, итальянским, португальским и словацким языками.
К СВЕДЕНИЮ
В мае на Международном Нью-Йоркском кинофестивале документальный фильм Сергея Ястржембского «Кровавые бивни» победил в номинации «Лучший документальный фильм». Картина, рассказывающая о причинах и следствиях небывалого спроса на слоновую кость, снималась 3 года в 30 странах. Российская премьера прошла в июне в рамках XXXVIII Московского международного кинофестиваля.
Беседовал Валерий ЧУМАКОВ
Фото: из личного архива С. Ястржембского
© "Союзное государство", № 7, 2016
Дочитали до конца? Было интересно? Поддержите журнал, подпишитесь и поставьте лайк
ГДЕ ОНИ СЕЙЧАС
Полад Бюльбюль-оглы: Хочу, чтоб пушки помолчали
Что стало с первым советским легальным миллионером
Куда пропал "Вождь Краснокожих"
Где сейчас гроза хоккея Бобби ХАЛЛ
Откуда сегодня у "Бедной овечки" борзость духа
Как сложилась судьба любимца СССР — Робертино ЛОРЕТТИ
Что сейчас делает Тельман ГДЛЯН
Что делает Анджела ДЭВИС на свободе
Чем сейчас занимается первая "Московская красавица" Маша КАЛИНИНА
Как живёт чиновник, развернувший в Рио на Паралимпиаде-2016 российский триколор