Римма Казакова – Радовы
В шестидесятые-семидесятые годы публицист Георгий Радов был одним из кумиров многих журналистов, и одним из любимых авторов «Литературной газеты». Как сказал один из его учеников, журналист Пряхин: «Георгий Радов начинал писать правду тогда, когда писать так не только было нельзя, но и было не принято». Вот только жизнь ему испортила проклятая русская любовь к «зеленому змию».
Георгий Георгиевич Радов (наст. фамилия Вельш; 1915-1975) – писатель, публицист.
Георгий Вельш родился в Москве. Его отец, выходец из Англии Джордж Велш, который перед революцией 1917 года вернулся на родину. А по материнской линии – прабабушка Вельша Евдокия происходила из рода промышленников Демидовых.
Детство прошло на Кубани – после смерти матери воспитывался у тетки в станице Васюринской Краснодарского края. Окончил строительный техникум, сотрудничал с местными газетами. В 1935-1938 годах учился Ленинградском Коммунистическом институте журналистики, после чего был направлен на работу в газету «Курская правда». В ноябре того же года был зачислен в штат газеты «Курская правда» литературным сотрудником. Именно в этой газете Вельш впервые подписал свой материал псевдонимом Георгий Радов: в 1935-м году редактор районной газеты, посчитал, что фамилия Вельш – диковинная для рабочего корреспондента.
Через некоторое время он стал в газете заведующим отделом, ответственным секретарем, заместителем редактора, редактором. В годы Великой Отечественной войны был заместителем редактора областной газеты, выходившей в Старом Осколе. В 1943 г. — заместитель ответственного редактора, а затем и главный редактор газеты «Курская правда».
Во время войны был корреспондентом газеты на Юго-Западном, а затем на Воронежском и Центральном фронтах. По заданию обкома организовал школу по обучению газетных и типографских работников для партизанских отрядов и выпуска печатных изданий для сбрасывания в тыл врага. За эту деятельность Вельш был награжден орденом Красной Звезды.
С 1947 года — депутат Верховного Совета РСФСР от Курской области.
В сентябре 1949 был исключен из ВКП(б) и снят со всех должностей – как тогда говорили, «за строптивость»: Радов смело обличал недостатки в колхозных делах в Курской области, а возглавляемая им газета «Курская правда» не раз позволяла себе вольности в публикациях что, естественно, не нравилось местным партийным бонзам. Но по официальной версии, редакцией были проданы избытки презента – без согласования с партийными органами.
После этого Радов работал на заводе «Счётмаш» токарем, затем заместителем начальника сборочного цеха. Впрочем, талант Радова никуда не делся, его, пусть и с проволочками, но всё-таки печатали и после снятия. И редактор легендарного «Огонька» заметил талантливого «рабочего» из Курска и пригласил его на работу. В 1952 году Радов переехал в Москву и полностью отдался литературной и публицистической деятельности.
В послевоенные годы, работая в Москве, Радов часто приезжал в Белгородскую область, изучал жизнь белгородских колхозов, публиковал в нейтральной печати публицистические очерки.
Радов в первую очередь публицист, поэтому для него художественная правда и правда жизни настолько тесно переплетены, что сливаются воедино. Сам Радов говорит об отрицательной стороне своего, говоря его словами, «ремесла», сравнивая его с приготовлением из сельскохозяйственных культур витаминных гранул: «Не так ли и мы: сперва в поездках и встречах набираем охапки впечатлений, ярких, взъерошенных, как трава луговая. А потом в публицистическом рвении, чтобы добраться до полезного «каротина», прессуем их и прессуем, добиваясь плотности брикетов…». На выходе получаются «сухие мертвые цилиндрики — гранулы», и «процесс этот кажется святотатственным — душа его не приемлет…». Все приведенные цитаты — из цикла «Председательский корпус». И все-таки жертва обдуманна и оправданна. Опустив многое, можно сказать главное, с наиболее возможной емкостью и доходчивостью фраз.
В свое время Радов был одним из самых авторитетных писателей (публицистов) «деревенщиков» – писавших о деревне. Наравне с Валентином Овечкиным, Юрием Черниченко и рядом других, за публикациями которых следили и ждали. Радов был одним из самых знаменитых авторов «Литературной газеты».
Кстати, однажды Радов спас Валентина Овечкина от тяжелейшей депрессии, после неудавшегося самоубийства.
Очерки и рассказы Радова о деревне вошли в его книги: «На быстрине и бережком» (1955), «Четыре строчки» (1956), «Кузьма-укрепитель» (1957), «Теша» (1959), «На улице Казачьей» (1960), «У трех дорог» (1962), «Земля и души» (1966), «После Белгорода» (1972), «Председательский корпус» (1976). Все эти книги на прилавках не залеживались.
«Председательский корпус» для Радова — «возможность увековечить те имена, что всю жизнь были на устах людей — и тем не менее оставались в тени, ибо ждать славы было неприлично, не то воспитание. Радов сетует на специфику публицистики, из-за которой многие яркие, самобытные черты характеров поддаются «прессовке», отсеиваются. Он нашел выход: друзья-председатели стали героями его повестей и рассказов, в первую очередь — Лаврентий Гречка стал прототипом Антона Гречки в повести «Гречка в сферах». В названии повести (вынесенном на обложку ныне изданной книги) фамилия главного героя, весьма символично и органично созвучная с названием сельскохозяйственной культуры, соединилась со словом «сферы» — загадочным, серьезно-красивым и оттого манким для слуха. А впрочем, в Гречкиной работе не до высокопарности: речи колхозников, пересыпанные украинизмами («лышенько», «трошки»), суетные будни, секретность миллионных операций…
Гречка — характер размашистый, с удальством, сольцой слова и хитрецой; он стихийный психолог и артист, а еще он «председатель старой формации» и «практик», что, как мы помним, симпатично Радову. Если уж он «махлюет», то на благо колхоза, и он — фигура авторитетная. Впрочем, не фигура, а личность!
Чем отличается личность от фигуры? Ответ — в рассказе «Великомученик», где бригадир Степан Галабурда говорит новому секретарю райкома о двух комбайнерах, молодом и старом: «Не-ет, Корней Тихонович, как хотите — может, вам и фигуры требуются, а нам личность давайте… Игнат — он чем берет? Лихостью, моторностью, запалом. А Трофимыч… приверженностью берет, преданностью… Там и опыт, и душа…». Исконно русская душа с ее честной скромностью — вот что дорого Степану Галабурде и самому Радову в старике-комбайнере, скрепя сердце латающему дно своей разваливающейся машины, лишь бы не отдавать на снос, не списывать — ведь «вся жизнь на нем»… А про орден Звезды, который ему сулят, отвечающий тихо: «Не положено…» — считает, что не заслужил никаких наград, ведь ничего особенного не сделал, работал, как все. И в этом его главная красота как труженика и человека.
Эта скромность, вкупе с бескомпромиссной честностью, — важные черты и в рассказе «Теща»: попутчик героя «в контрах» со своей тещей, в обиде на ее честность, которая его самого привела в тюрьму и от которой сладко не пришлось ни теще, ни ее близким. И одновременно он восхищается ею как настоящей труженицей, человеком большой духовной силы. Когда дочка-доярка заслужила Звезду — мужчина не выдерживает: выговаривает председателю за тещу, которая не в тепле, да не с электродойкой, как молодая, трудилась, а в отстающем колхозе, вдобавок с кулаками воевала, здоровье сорвала… Но теща не принимает никаких наград, ее возмущают мысли зятя: не за награды она советской власти служила… Идеализм? Или просто желание жить по совести, чтоб самой себе стыдно не было и за других краснеть не пришлось?
Угрюмая радовская теща не умеет жить иначе, и в этом ее красота. Эта теща — олицетворение всех «Палашек и Машек», о которых с воодушевлением писал автор, всех героических женщин, матерей и жен; «высохла, поседела, куда и делась бабья ее красота», — говорит Радов об Анне Степановне и о тысячах других женщин, чья молодость потихоньку проходит в череде будней. Множество женских образов рисует Радов в своих произведениях. Это и черноволосая круглолицая Мотя, с «горькой неутоленной нежностью» глядящая на Антона Гречку, который «никогда, наверно, не смотрел на Мотю как на женщину, да и человека-то в ней вряд ли разглядел». И красавица-бригадирша Марфа Шевчукова, и председательские жены, о которых Радов не стесняясь говорит доброе слово. Ведь женщины эти трудятся наравне с мужчинами, и помощи им ждать неоткуда, а они еще успевают исполнять свое природное назначение… Преждевременно увядающие прекрасные женщины и моложавые, бодрые мужчины, ловкие в работе и неуклюжие в любви… Радов понимал: за любым коллективом, за любой работой прежде всего стоят простые человеческие отношения» (Ксения Приходько. «Георгий Радов и его «Сферы»).
Радов – автор 29 книг рассказов повестей и очерков. Его авторская программа по Центральному телевидению «Рассказы о хозяевах» с восторгом воспринималась аграрниками, да и обычными телезрителями. Он брал правдивостью, глубиной, эмоциональностью.
«В 1973 году в стране сложились благоприятные условия для выращивания зерновых культур. Осенью Георгий Георгиевич нагрянул к нам с группой молодых кинооператоров и на примере района, а также других регионов снял документальный фильм «Хлеб 1973 года», посвящённый проблемам специализации и выращиванию зерна. Меня в то время утвердили заведующим сельхозотделом Белгородского обкома партии, и я помогал Георгию Георгиевичу в организации съёмок. Посмотрев этот фильм, министр сельского хозяйства СССР Дмитрий Полянский дал указание удвоить количество копий и показать во всех областях и республиках Союза. Популярность Радова к тому моменту была очень большой, его уважали не только читатели «ЛГ» и других изданий, но и журналисты, только начинавшие свой путь. Он был образцом для подражания» (Альберт Сёмин. «Просёлки правды», очерк в «Литературной газете»).
Радов был женат трижды. Первый раз он женился еще до войны. От этого брака в 1940 году у него родился сын Александр, пошедший по стопам отца, несмотря на то что окончил Московский автомеханический институт, – сначала журналистика (в том числе и телевизионная), затем и литературная деятельность. Как и отец, Александр Георгиевич, в основном, публиковал публицистику, однако написал и несколько пьес.
В конце пятидесятых годов, оказавшись в очередной командировке в Хабаровском крае, Радов познакомился с корреспонденткой местного радио и автором недавно вышедшего поэтического сборника «Встретимся на Востоке» Риммой Казаковой. Это была, как говорится, мгновенная вспышка. Еще не разведясь с первой женой, Радов увез Казакову в Москву и вскоре женился на ней. В 1962 году у четы родился сын Георгий, которого в семье называли Егор (у Радова это был второй сын – разница между ними была двадцать два года).
Радов-то тогда был знаменитостью, а Казакова лишь начинающая поэтесса. Но очень быстро ситуация стала меняться. И вот уже Казакова стала собирать стадионы на своих выступлениях. Ее стали ценить на уровне Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной… Простая человеческая зависть (или даже просто ревность) к славе жены плохо сказалась на Радове – он стал пить, причем очень много, а в пьяном угаре поднимал на жену руки. Даже когда она была беременна их сыном, он продолжал рукоприкладство. «Он был преступником по отношению ко мне», – говорила Римма.
Тем не менее на развод поэтесса не подавала. По одной простой причине: она безумно любила Георгия Радова. Только не мужа, а сына – Радова-младшего. И ради счастья сына готова была к унижениям, которые ей приходилось испытывать во время этого брака.
«Надо было расстаться через полгода, а мы прожили восемь лет»,– резюмировала она годы спустя.
Третьей женой Георгия Радова стала известная журналистка Галина Петровна Кожухова. Тоже фигура интересная – первым ее мужем был главный акушер-гинеколог Москвы Юрий Миронович Блошанский, а третьим, после смерти Радова – знаменитый артист Алексей Петренко, с которым Кожухова прожила более тридцати лет, до самой своей смерти. Семейная легенда гласит, что Галину Кожухову и Алексея Петренко познакомила Лидия Федосеева-Шукшина.
Вообще же Галина Кожухова, яркая, талантливая, ироничная и невероятно притягательная, в богемном мире была известна многим. Говорят, за ее внимание боролись Валентин Гафт, Сергей Юрский, Павел Луспекаев, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский.
Брак Кожуховой с Радовым продлился недолго – Георгий Георгиевич довольно скоро умер.
Но если вторая жена Радова, Римма Казакова, отличалась либеральными взглядами и смело отстаивала демократические принципы, Радов «прославился» на другой стезе. Вот что писал писатель Владимир Войнович в заметке «Исключение из Союза писателей» (1974) о том, как Георгий Радов принимал участие в исключении его из Союза писателей. Впрочем, Войнович отмечал, что у него стычки с Радовым были еще до этого пресловутого заседания Бюро Объединения прозаиков Союза писателей.
«Мой недоброжелатель, Георгий Радов (настоящая фамилия Вельш), был, как говорили, шотландского происхождения. Большого роста, рябой, с буйными, ниспадавшими на лоб кудрями, вечно пьяный и неуемно злой, он на меня нападал и на собраниях, и в газетах, да и просто при случайных встречах. Иногда это выглядело комически. Как-то в ресторане ЦДЛ он присел за мой столик и долго молча сверлил меня глазами. Потом не выдержал, заговорил:
- Ну, ты, ты! Ты думаешь, что ты писатель?
- Я думаю, что тебе лучше пойти и проспаться. Радов еще больше разозлился:
- А почему ты говоришь мне "ты"? Естественно, я ответил:
- А почему ты говоришь мне "ты"? Он не нашелся, что на это ответить, вскочил и пошел приставать к кому-то еще. Возможность утолить ненависть ко мне или иллюзия этой возможности возникла у него в 1974 году, когда было решено исключить меня из Союза писателей».
«В декабре 1973 года для разбора моего "персонального дела", третьего по счету, было объявлено, но не состоялось заседание Бюро объединения прозаиков. Члены Бюро сказывались больными, удирали из Москвы или просто не подходили к телефону. Наконец кого-то удалось все же собрать. Это было уже в январе 1974 года, между исключением Чуковской из Союза писателей и изгнанием Солженицына из Советского Союза.
Большая комната, где проходило это событие, была набита битком людьми, из которых три четверти были мне незнакомы ни по лицам, ни по именам. Председательствовал Георгий Радов, почему-то ненавидевший меня с моего первого появления в литературе. Члены Бюро Павел Нилин и Юрий Трифонов, сказавшись больными, не явились… Надо сказать, что я пришел на это заседание с весьма агрессивными намерениями. Я собирался сказать "им", имея в виду грозных представителей грозной власти, что я о них думаю. А передо мной сидели жалкие, запуганные люди. где-то в заднем ряду ежился от страха, что я его замечу, Герой Советского Союза Парфентьев, который передо мной еще недавно заискивал. Он так же, как и мой бывший приятель Фёдор Колунцев (по паспорту Тодик Бархударян), за все заседание не промолвил ни слова. Некий Андрей Старков всего лишь несколько дней назад подбегал ко мне в метро, оглядываясь по сторонам, тряс руку и быстро шептал: "Я восхищен вашим мужеством".
… Что их всех сюда привело? Ну, одни желали отличиться перед начальством. А другие – даже не отличиться, а избежать гнева или косого взгляда. Чтобы начальство не подумало, что они не свои.
Только Радов не скрывал своего удовольствия от предстоящей расправы и вызвался возглавить ее добровольно. Заседание должен был вести некий Борис Зубавин, председатель объединения прозаиков, но он заболел, и Радов охотно его заменил (как я подозревал, сам напросился). (Радов вскоре умер, а года три спустя его сын сказал мне: «Мой отец был честный человек, но мне жаль, что он перед смертью совершил такой нехороший поступок».)
Радов сообщил собравшимся, что враждебные радиостанции передают такое-то письмо. Автор сидит здесь.
- Что вы думаете по этому поводу?
- Этот вопрос неинтересный, – сказал я, – давайте дальше.
- Когда вас спрашивают, вы должны отвечать, – тоном педагога сказал Радов.
- Я вам вообще ничего не должен, – сказал я. – Если бы я пришел вступать в Союз писателей, тогда был бы должен. А я пришел с вами прощаться.
Это их как-то сбило с толку, потому что они приготовились припирать меня к стенке, а я вроде сам себя к ней припер. Радов прочел какую-то выписку из устава Союза писателей, что членами этого Союза могут быть только единомышленники. Потом Радов несколько раз, очевидно, ожидая каких-то моих возражений, сказал, что здесь собрались члены бюро с активом в количестве, достаточном для кворума. Я сказал, что меня процедурные вопросы не интересуют, мне все равно, будут меня душить с полным соблюдением формальных правил или с неполным.
Тогда они стали выкрикивать кто во что горазд, иногда отклоняясь от темы. Полную стенограмму читатель может прочесть в конце книги, но стенографистка, видимо, записала не все.
Например, я хорошо помню, как Березко топал ногами и кричал: "Войнович, вы не должны писать этого вашего ужасного Чонкина! Это очень плохая книга". Лидия Фоменко, цитирую по стенограмме, говорила: «Вообще, как сказал один умный человек сегодня, пусть бы миллионеры заботились об авторском праве. Я, например, никогда не думаю об авторском праве».
…Бровман попрекал меня: «Вы презираете нас – мы разные литераторы. Вы пишете, что Маркова не будут печатать и издавать. Если Маркова не будут печатать НТС и "Грани", это правильно. У нас большая литература. Вы недооцениваете наши таланты. И вдруг вы выскакиваете, как Моська». Я помню, что он сказал «как Моська, которая лает из-под полы». Потом я ему сказал, что его я переоцениваю. Радов решил вступиться за Бровмана:
Радов – Почему же вы его оскорбляете?
Я – А вы думаете, что здесь можно оскорблять только одну сторону?
Радов (поспешно) – А вас никто не оскорбляет.
Я – Ну да. Он меня называет Моськой, и это не оскорбление?
Бровман – Он на меня сердится потому, что я его когда-то критиковал.
Я – У вас мания величия. Неужели вы думаете, что я вашу писанину хоть когда-то читал?
…Цирк этот закончился голосованием (единогласным, конечно): рекомендовать секретариату московской писательской организации исключить меня из членов Союза писателей».
Один из ключевых моментов в творчестве Радова — вопрос нравственности (не зря же сын Радова Александр Георгиевич сказал Войновичу о честности отца). Но, видимо, в вопросе с Войновичем Радов именно таким образом проявил свою нравственность. Для кого-то она играет в плюс, для кого-то в минус.
Последним прижизненным изданием Радова стала книга ««Из дневника публициста» (1975), где писатель размышляет о нравственных проблемах советской действительности. Завершают дневник записки «О нашем ремесле», в которых, анализируя творчество известных литераторов и делясь собственным опытом, автор раскрывает «секреты» трудной и благородной профессии публициста.
Умер Георгий Георгиевич Радов 16 августа 1975 года от сердечного приступа, произошедшего глубокой ночью, в Доме творчества. Рядом никого не оказалось… Похоронен на Ваганьковском кладбище.
Журналист Евгений Пряхин написал в предисловии к Собранию сочинений Радова, который выпустил к 100-летнему юбилею отца старший сын Александр Радов: «Если бы в 1964-м кто-либо сказал мне, зелёному литсотруднику сельхозотдела районной газеты, что я когда-то буду удостоен чести писать вступительное слово к собранию сочинений самого Георгия Радова, я бы – при всей тогдашней юной самонадеянности – не поверил. Не знаю, как там насчёт столиц, но для районщиков Радов был несомненный кумир. Особенно для молодых, необстрелянных. Наши местные патриархи, многих их которых и война круто покатала по кровавым горкам своим, и номенклатурная судьба (на «местах» она вообще расправляется ещё круче, чем в столицах – мой заведующий, например, вылетел из главных редакторов в соседнем районе, причём не за пьянку, скажем, а за связь с красавицей – секретарём того же райкома, на которой он впоследствии и женился, она, к слову, вылетела тоже – и аж в директоры вечерней школы) – да, наши местные патриархи писали иначе.
Радов – мыслил.
Наши – писали…
Георгий Радов начинал писать правду тогда, когда писать так не только было нельзя, но и было не принято. В этом его отличие и от «районщиков», и даже от «деревенщиков»».
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку.