Солнце неторопливо клонилось к горизонту. Черные длинные тени разлиновали просторную комнату широкими полосками, в просветах которых еще угадывался яркий весенний день. В кресле, куда не падали последние, самые яркие лучи угасающего светила, сидел старик и тихонько напевал себе под нос незатейливый легкий мотив. В доме умалишенных это было обычным делом - старик провожал вечер шестого мая 1825 года в одиночестве и собственном безумии, превратившемся на закате жизни в музыкальную шкатулку одной единственной оборванной фразой. Старик закрыл глаза, а губы непроизвольно продолжали напевать: "мальчик резвый, кудрявый, влюбленный..."
Годом ранее
Мужчина средних лет с густой взъерошенной шевелюрой, отливающей лунным светом, нервно ходил по комнате. Он был сильно взволнован, если не сказать больше - взбешен. Его племянник некоторое время внимательно следил за порывистой походкой своего беспокойного родственника , а потом пододвинул к себе тетрадь, взял перо, обмакнул его в незамысловатую чернильницу и написал:
«Вне всякого сомнения, весьма нездоров. Император защищает Сальери,... но по всем слухам Сальери продолжает утверждать, что отравил Моцарта».
Мужчина впился длинными пальцами в свою густую шевелюру, затем подошел к столу, резким движением схватил перо, с размаху бросил его в чернила и с нажимом, выдававшим крайнюю степень раздражения, вывел в тетради:
"Как его самочувствие?"
Карл ван Бетховен, племянник венского классика, выразительно посмотрел в угол, где в кресле расположился еще один участник немого разговора: у него была безукоризненная осанка, тонкие, почти женские, черты лица и аккуратные круглые очки. Антон Шиндлер, друг и биограф великого композитора, встал со своего места, подошел к столу, мягко взял перо и склонился над тетрадью. Минутой позже Бетховен прочитал:
«Здоровье Сальери снова ухудшилось. Он совсем невменяем. В бреду он продолжает твердить, что виновен в смерти Моцарта. Видимо, это сущая правда, раз он хочет исповедоваться в своем грехе. Да, видно, каждому уготовано возмездие».
Автор "Аппассионаты" в бешенстве схватил тетрадь и стал листать ее назад, ища нужный фрагмент более раннего разговора. Наконец он остановился, демонстративно развернул тетрадь к своему другу и племяннику и резко, ногтем ткнул в середину листа:
«Я по-прежнему не отказываюсь именовать себя "учеником Сальери"».
Чуть выше этой записи была сделана другая, принадлежавшая другу Бетховена - Иоганну Шиклю:
«В конце концов Сальери сознался в том, что отравил Моцарта. В припадке раскаяния он пытался перерезать себе горло, но пока еще жив».
Многими годами ранее
-Это уже хорошо, Антонио, - глубокий голос реформатора оперной музыки прервал звуки клавесина, - это очень хорошо! Видно, что вы много и усердно работаете.
Черноволосый юноша с живыми карими глазами поднялся из-за клавесина и почтительно поклонился учителю:
-Благодарю вас, господин Глюк.
-Вас ждет великое будущее, уж поверьте мне, - мягко улыбнулся создатель "Орфея и Эвридики" и направился к выходу. У двери он остановился и добавил:
-Простота, правда и естественность — вот три великих принципа прекрасного во всех произведениях искусства. Продолжайте работать.
И Кристоф Виллибальд Глюк вышел из комнаты.
Время "всегда"
"Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля"!
И потому, поправ закон природы
И ход привычный времени земного
Спущусь я в подземелье небосклона
Чтоб прямо заглянуть в его глазницы.
Окутанный прижизненною славой
Он право дал себе творить бесчестье
Подобно мяснику вонючей лавки
Толпе он бросил кость. И оголтело
Толпа терзает эту кость поныне
И прославляет лживого поэта.
Всмотрись же в темноту, что за спиною:
Бетховен, Ференц Лист и Шуберт…
Ты их учителя навек покрыл позором,
Себе стяжая славу и признанье.
Скажи, за что ты оболгал Сальери?
Как мог твой гений обольститься сплетней?
А гений и злодейство, как известно,
Две вещи несовместные, не так ли?
Ты точно знал, что это только сплетня,
Но для сюжета лучше не придумать:
Завистливый Антонию Сальери
И беззаботный лучезарный Моцарт!
От твоего плевка осиротела
Доверчивая, как ребенок, скрипка,
Её лишил ты музыки Сальери,
Которая, поверь, коль ты не слышал,
Не уступала моцартовской лире
И даже иногда превосходила.
Так выпей же со мною… Что ж не хочешь?
Или боишься, что тебя постигнет
Такая же судьба, что ты придумал?
А было бы смешно, ведь я не гений,
И будто бы случайно над стаканом
Рука моя с зажатым в нею ядом
Чуть дрогнула б, когда ты отвернулся б.
А впрочем, глупо… Это все пустое…
Мне лишь хотелось, чтобы ты услышал,
Как звучно растекается по стенам
Живительною благостною влагой
Гармония, что музыкой зовется,
Великого Антонио Сальери.