В белорусской Хатыни каратели сожгли 149 человек. В великолукских деревнях Санники и Андрюково в марте и октябре 1942 года погибли 385 и 360 жителей. О Хатыни знает весь мир. О Санниках, Малиновке и Андрюкове мало кто помнит. В предыдущем номере мы публиковали материалы дела о массовых убийствах мирных жителей, которое вела в 1944 году в этих деревнях военная прокуратура. Обнаруженные ими улики и показания помогли восстановить картину преступления. Но было важно и другое – почти не надеясь на успех, мы искали выживших свидетелей или их потомков. Узнать, что хранит о сожженных деревнях семейная и народная память.
Текст: Екатерина Жирицкая, фото: Александр Корнеев
Продолжение. Начало читайте в журнале "Русский мир.ru" за май 2021 года.
...Зое Ильиничне Мининой 90 лет, но бывшая учительница сохранила ясность ума, четкую речь, а еще – воспоминания. Не про Санники с Андрюковом, но про то, как и там все могло быть.
«Сама я из другой деревни, Глазуново, в 50 километрах от Санников. В начале войны отец угонял в советский тыл колхозные стада, осенью 1941 года вернулся домой и остался. А потом вдруг прошла слава, что сожгли деревню Соколово, это в 8 километрах от Глазуново. Я никогда раньше не видела своего отца в слезах, хотя он и отправил двух сыновей на фронт, дочь погнала в эвакуацию колхозный скот и пропала где-то по дороге. Было по кому плакать. Но тогда он не плакал. А когда про то, что деревню сожгли, сказали – заплакал. В Соколово жили две его двоюродные сестры. Немцы прознали, что там якобы были партизаны. Окружили деревню. Утром это было. Одна из папиных сестер мешала тесто, а вторая кормила грудью ребенка… Папа мой в тот же день пошел в Соколово, через речку от нас деревня была. И вот мой папа видел, как они лежат убитые. Убитый ребенок на руках у матери. И вторая сестра застрелена – рукава кофты закатаны, руки в тесте. Тесто раньше на столе кулаком мешали…».
Из архивных сводок: «1 февраля 1942 г. немецко-фашистские бандиты ночью окружили деревню Соколово и на рассвете по деревне открыли огонь из пулеметов, одновременно в окна домов бросали гранаты. В результате этого бандитского налета было убито 24 человека и ранено 14 человек ни в чем неповинных граждан. 28 домов деревни Соколово было сожжено вместе с мирными гражданами…»
ИСТОРИЯ ТОНИ
Антонина Ниловна Бородуля, она же Тоня Орехова, умерла пять лет назад, в гостеприимном доме мы встречаемся с ее дочерьми. Людмила и Галина сейчас уже сами бабушки. Но с раннего детства, с того момента, как они себя осознали, помнят и памятник в Андрюкове. В любую погоду Троицу и 9 Мая семья встречала там.
Про страшный октябрьский день 1942 года дочери старались не расспрашивать маму. Вспоминать прошлое Антонина Ниловна категорически не хотела. Но именно она оказалась единственным выжившим свидетелем великолукской Хатыни, с кем удалось при жизни записать видеоинтервью. Эта запись сейчас хранится в городском краеведческом музее.
«У меня был дядя в партизанах, молодой 18-летний мальчик. Папа, как все наши люди, пошел защищать свою страну. А мы жили рядом с Андрюковом, в деревне Агафоново (Антонина Ниловна произносит по-местному – Агáхонова). Наш дом сожгли сразу, как пришли фашисты. Жить было негде. Нас поселили в Андрюково. Там дом пустовал; наверное, люди убежали от немцев.
Воинская часть, в которой служил папа, шла освобождать Ленинград через Насву, а от нашей деревни до большака на Насву 5 километров. Папа и попросился домой. Его отпустили. Дома все были рады. Папа переночевал ночь, мама напекла хлеба, потому что и папа вернулся, и старший брат из партизан приходил, а мама пекла партизанам хлеб, чтобы они не голодовали.
И вот утром просыпаемся от сильного шума, грохота. Обычно немцы приезжали и уезжали. А здесь смотрим – идут танки. И за танками сзади – мотоциклы, в каждом мотоцикле по три человека. Папа говорит – собирайтесь, бежим к Удраю, спрячемся под берег. Мама ему отвечает: «Бери девочку и бегите с ней, мы с бабушкой вас догоним». Мы с папой побежали, сели под берег…
К нам присоединилась женщина с мальчиком, не знаю, сколько лет было мальчику, был он старше или младше меня. Она говорит: «Нил Степанович, возьмите нас к себе». Сели. Потом слышим крики, плач детей, дым, смрад странный, воняет чем-то горелым… Потом все затихло.
Немцы нас вытащили из-под берега. Они решили, что это семья, муж, жена и несколько детей. Один немец слез с танка и показывает – убегайте. Мы пошли. Папа говорит: «Тоня, берите мальчика и эту женщину и бегите. А я побегу сзади. Может быть, они просто при детях не хотят в нас стрелять». И мы с этим мальчиком побежали вперед, а женщина и папа – сзади. В нас не стреляли. Добежали до леса, от страха ничего не видели.
Слышим, что немцы уже уезжают. Мы тогда вернулись в деревню. Горит конюшня, сарай горит. Мы туда скорей. Только стали к сараю подходить, немцы давай обстреливать. Они не подпускали, чтобы люди подходили близко. Сразу наткнулись на папину сестру с двумя детками. Они расстрелянные лежат. Нам потом рассказали – детки не пошли в этот сарай, поэтому их расстреляли.
Слышим под желобом – знаете, коней из таких поили – голос девушки: «Поднимите, пожалуйста, этот желоб. Я ранена, мне его самой не скинуть никак». А это была Евдокия Савченкова, которая осталась одна-единственная живая, и еще с ней был мальчик. Мы никогда с этим мальчиком больше не встречались.
Отец желоб этот поднял, мальчик выскочил, и я даже не знаю, куда он делся, куда побежал. А тетя Дуся со своей раной не могла идти, у нее нога была раненая. Папа спрашивает: «Дуся, ты не видела моих? Где моя жена с тещей?» Она говорит: «Варюшка там», и на сарай показывает. Стоять невозможно было около этого сарая, как пахло горелым мясом.
Папа, когда стал искать, видит – лежат сгоревшие люди. И только человека тронешь, он рассыпается в прах. Бабушку и маму нашли по одежке, по папиному костюму. У него в кармане был гребешок для волос и кисет, раньше же табак самосад растили и в кисете носили. И по своему пиджаку этому он маму нашел.
Он хотел маме с бабушкой могилку отдельно сделать, но там даже зарывать было нечего.
– Вас потом отправили к партизанам?
– Да. Папе надо было возвращаться в часть, а я нашла партизан и там жила. Потом папа рассказал в воинской части, что деревню сожгли, осталась одна 5-летняя дочка. И его отпустили еще на два дня поискать, может быть, остались родственники, кому меня отдать. Но найти мы никого не смогли.
Помню барак в партизанском отряде. В этом бараке сидели в основном такие, как я, которым некуда было идти, у кого сгорели все. Было голодно. Когда папа меня нашел, я встать не могла. Ножки у меня не ходили, распухли. Отец командиру партизанского отряда говорит: «Ты знаешь, дочка – это все, что у меня есть. Возьми, пожалуйста, ее к себе в дом, который из бревен построен. Помоги. Дадут тебе кусочек хлеба, дай ей хоть пятьдесят грамм, чтобы она выжила. Выживет – я тебя отблагодарю, если я сам выживу. Когда война закончится, куда-нибудь ее подберу». И правда, взял меня этот партизан к себе в тепло, начал за мной ухаживать, таблетки давать. Еды мне много сразу не давали, есть вдоволь я не могла, чтобы плохо не было, а так помаленечку…
…Знаете, долгого разговора об Андрюково у нас с папой никогда в жизни не было. Он боялся со мной этот разговор начинать. А я боялась его расспрашивать… Мне этого никогда не забыть. Я очень редко про это говорю, не хочу вспоминать. Это очень страшно. Скажу так: немцев, которые старше 80 лет, я не хочу их видеть. Не могу. Немцы, наверное, разные были. Но к нам они пришли людей убивать. Когда их в 1946 году казнили в Великих Луках на площади, мне, девочке, их было не жаль. Ты же ребенка убивал, как тебе не жалко его было?..»
ЕЩЕ ОДНА ИСТОРИЯ ЕВДОКИИ
Евдокию Савченкову допросили только через 9 месяцев после начала следствия по массовому убийству в Санниках, Малиновке и Андрюкове, хотя ее место проживания было известно еще в марте 1944 года. Дело ее показаниями дополнял уже не военный, а районный следователь. Предположу, что так произошло потому, что все эти 9 месяцев Евдокия была не в состоянии что-либо рассказывать.
«Протокол допроса. 1944, декабря 3. Савченкова Евдокия Кирилловна, 1910 г.р., уроженка д. Андрюково Овсищенского сельсовета, малограмотная, несемейная, беспартийная, проживает: д. Андрюково, инвалид войны.
По поводу зверств немецко-фашистских войск в Андрюково могу показать следующее: «Я проживала в дер. Андрюково Овсищенского сельсовета. Всего в нашей деревне было 24 хозяйства. После оккупации нашей территории, немцы нас эвакуировали в Насву, но вскоре после эвакуации 19 хозяйств прибыли обратно в Андрюково для снятия урожая.
25 октября 1942 г. рано утром нашу деревню окружил немецкий карательный отряд численностью человек примерно пятьсот. Все они были вооружены автоматами, наганами, к деревне подогнали танк, немцы были в зеленых френчах, на рукавах и фуражках была нарисована «смерть» (череп с перекрещенными костями. – Прим. ред.).
Прибывшие в деревню немцы стали выгонять всех жителей и поджигать дома. Кто не мог идти, сразу же на огороде и пристреливали. Всех жителей деревни согнали в один двор, усадили, мужчин повели для допроса. Спрашивали, нет ли партизан. Когда мужчины были в доме, мы все с нетерпением и тревогой ожидали, что будет. Вскоре на пороге показался мужчина, которого взяли на допрос. Как только он стал спускаться со ступенек, его пристрелили, также пристрелили и второго мужчину. Затем всех мужчин отделили от женщин и загнали в дом, дом заколотили и окружили со всех сторон.
Женщины, дети, старухи стали выстраиваться по двое и расстреливаться. Людей переталкивали через порог, и мертвые мирные жители валились кучей в хлев, сарай и под навес. В это время деревня уже вся горела. Остался неподожженным только мой дом, где были закрыты все мужчины. Когда подошла моя очередь, меня толкнули в спину, и я полетела под навес на груду трупов. Меня ранили в ногу, и я очутилась между трупами, на ногах у меня лежала двоюродная сестра, рядом со мной лежала родная сестра с пятилетней девочкой. Они были еще живы, девочка кричала. Я услышала голос немцев (нрзб.), и они ушли. Через некоторое время я услышала, как щелкнула дверь, и они снова пришли, два раза выстрелили и ушли. Это расстреляли мою сестру с дочкой.
Потом весь сарай обложили соломой, подожгли и ушли. С другого сарая доносился сильный крик, видно много людей там было ранено, немцы бросили туда гранату, обложили соломой, подожгли и ушли. Тогда меня охватило всю пламя, я почти в бессознательном состоянии выбежала из сарая. На мне горела одежа. Я упала, очнувшись, увидела, что вокруг меня никого нет, и отбежала дальше и упала между бревен, стащила на себя лежавшее рядом корыто и так лежала почти до вечера, пока из деревни не ушли все немцы.
Уже к вечеру я услышала детские голоса, оттолкнула корыто, вижу знакомую женщину с двумя детьми, они спаслись в речке. Двигаться я не могла, попросила, чтобы меня оттащили, но они отказались, потом увидела, что недалеко идет парень. Я стала кричать, он меня оттащил к скирде, там я пролежала два дня, пока меня не увезли.
Еще лежа в сарае, я услышала звон стекол, это мужчины, закрытые в моем доме, когда дом подожгли, видно, искали спасения. Но спастись никому не удалось, так их всех и сожгли живыми…»
Для Санников, Малиновки и Андрюкова кончилась история живых. Пришло время памяти.
ПАМЯТЬ
После войны сожженные карателями деревни так и не возродились. Объятые немым ужасом перед огромными братскими могилами, в которые превратились эти заросшие травой поля, люди никогда больше не строили там дома. «Нас в Санники родители не пускали. Да мы сюда и сами не ходили, – рассказывает Надежда Васильевна Спиридонова, которая выросла в Решеткове. – Хотя на бугры, где после войны еще долго можно было найти россыпи неразорвавшихся патронов, нас тоже не пускали. Но мы, несмотря на запрет, туда бегали. А Санники обходили стороной. Здесь было все сожжено, сровнено с землей. Тут в мирное время ни картошку не сажали, ни хлеб не сеяли. Вообще это поле не трогали».
Ужас пережитого навсегда остался с выжившими. Дочь Валентины Венедиктовны Жарских, еще одной из выживших жертв Андрюкова, рассказывала нам: «У мамы к старости появился невыразимый страх огня. Особенно когда он горит в деревянном доме. Ей все время кажется, что в комнате дым. Она внуков к плите не пускает, потому что там огонь на стенах пляшет». Галина, дочка Антонины Ниловны Бородули, будто продолжает ее рассказ: «Мама очень боялась самолетов. Когда они с отцом после войны жили в Ленинграде и над городом летели самолеты, она, уже большая девочка, пряталась, плакала, кричала. Думала, что снова началась война и летят бомбить их деревню».
Как хранили память о трагедии Санников, свидетельствует Надежда Васильевна Спиридонова. «Про сожженные деревни нам, детям, не рассказывали. Но взрослые собирались за столом, и нет-нет да и прорывалась в их разговоре история Санников и Малиновки». «Я жила у тетки, в наш дом приходили на посиделки женщины. Мое место было на печке, оттуда всех видно и все слышно. Они говорили и про войну тоже», – вспоминает Галина Михайловна Исаева. «Про сожженные деревни знали все – и дети, и взрослые, хотя особо разговоров о них не вели. И чужого, и своего горя было с избытком. Люди в душе благодарили Бога, что их миновал этот ужас. Обсуждений трагедии Санников я не помню. Тяжело это было. И не принято», – уточняет Александр Григорьевич Смирнов.
Галина Михайловна Исаева рассказывает, как вспоминали свое родное сожженное Андрюково ее свекровь Ефросинья Бойченкова, которая спаслась от смерти только потому, что ее угнали на работу в Литву, и ее односельчанка Евдокия Савченкова. «Соберутся они с тетей Дусей и голóсят в голос, как по покойникам принято. Разговорятся, вспомнят, а потом как схватятся, обнимутся, плачут, и слезы у них катятся…». «Мама не смотрела военные фильмы. Никогда. Начинается военное кино – в доме выключают телевизор, – вторит ей Людмила, дочь Антонины Ниловны Бородули.
Со своей невысказанной болью приходили люди к обелискам. Кого могли, похоронили близкие. У кого близких не осталось – прямо в остовах сожженных домов в братских могилах похоронили партизаны. Потом пришла Красная армия, и теперь уже председатели сельсоветов хоронили оставшихся непогребенными. Над могилами невинно убиенных ставили первые обелиски – простые деревянные пирамидки, и возвращались к своей жизни: кто – идти в бой, кто – пахать землю.
После войны деревянные обелиски заменили на бетонные. Андрюкову, которое было ближе к наезженной дороге, повезло больше. В 1968 году там поставили бетонную стелу, посадили вокруг ели и березы. При советской власти за памятниками ухаживали местные колхозы. Приходили помянуть погибших родня и соседи – плели из лапника венки, делали самодельные бумажные цветы, расстилали скатерти на сорок человек, раздавали детям, как было принято на поминках, пряники и конфеты. И себе наливали по сто граммов.
А потом люди умерли, колхозы развалились. Некому стало ухаживать за обелисками. Антонина Ниловна признавалась в интервью: ей было очень обидно, что десятилетиями никто, кроме родных и соседей, не вспоминал об Андрюкове.
Так продолжалось, пока ее не разыскала Ирина Михайловна Кузьмина: «Антонина Ниловна, мы беремся за это дело. Может, обратят внимание на 360 невинно убиенных?» «Не надо, – ответила ей тогда Антонина Ниловна. – Семьдесят лет никто не думал и не знал про это место. И теперь не вспомнят». «Нет, – сказала Ирина Михайловна. – Больше так не будет».
ИСТОРИЯ УЧИТЕЛЬНИЦЫ КУЗЬМИНОЙ
«Я – поздний ребенок. Мой отец перед войной жил в Великих Луках, а мама с родителями – в Иванове, недалеко от Андрюкова. Там родилась ее младшая сестра, Галина. Вот на фотографии – отец, мама, очень красивая. Фотография даже подписана – деревня Иваново Великолукского района Псковской области. Но прямо перед войной дедушку перевели председателем колхоза в другую деревню под Великими Луками, Баландино. Из Иванова семья уезжает, но там остаются друзья. Мама часто бывала в Иванове, пока не началась война. Отец в 1939 году был призван в армию, войну встретил под Киевом, попал в окружение. Дошел до Чехословакии, остался жив, но в теле навсегда застряло много осколков.
Когда началась война, маме было 17. В сентябре Баландино уже было в оккупации. Мама с сестрой спасались, бежали то в одну деревню, то в другую, пока не оказались в прифронтовой полосе. Тетя маленькая была, ей было 4 года. У нее в памяти сохранились обрывки о войне. Помнит, как в какой-то деревне немцы устроили танцы. Согнали девушек. Одна не пошла танцевать с немецким солдатом, и он у всех на глазах ее застрелил. Дед, мамин отец, погиб под Вязьмой. Для мамы это был очень тяжелый удар. Письма дедушки у нас сохранились. Одно из писем вошло в Книгу Памяти Великолукского района. Дед писал, что на Смоленщине они зашли в деревню, захотели попить воды, заглянули в колодец, а он полон мертвых голеньких детей возраста Галунчика – так он называл мою тетю.
После войны мама работала учительницей истории в школе №8 в Великих Луках. И в память о своем погибшем на фронте отце она начала создавать музей и собирать воспоминания свидетелей тех страшных событий. Отцовские раны, мамины разговоры с фронтовиками – в этой атмосфере я росла. С 3 лет, как себя осознала, собирала свои детские книжки, пластинки и все пыталась передать в музей – не пригодятся ли? Музей 3-й ударной армии, которая освобождала наш город, мама создала в школе №8, и его знали в разных уголках Советского Союза.
Первый раз в Андрюкове я тоже побывала с мамой. Она возила туда своих учеников и взяла меня. Им тогда было по 12, мне – 10 лет. Потом мы записывали свои впечатления о походе, а я нарисовала деревце. Когда мы с ребятами были в Андрюкове, там еще чудом оставалась одинокая яблоня. Голое поле – и вот эта яблоня. Я написала про то, как мне было страшно на нее смотреть. Яблоня – это жизнь. Мой отец был учителем биологии, и он всегда учил меня, что все возрождается – деревья, трава. Только люди не могут возродиться. Была жизнь, пришли фашисты, и вот яблонька осталась, а людей нет.
Видимо, мамино влияние на меня было очень сильным, потому что я тоже стала учителем истории и стала возить в Андрюково уже своих учеников. С помощью Виктора Ивановича Розанова, который был тогда вице-президентом общественной организации «Союз возрождения Псковского края», и командира поискового отряда «Велес» Андрея Белугина мы по своей инициативе поставили первые указатели на ближайшем шоссе, которое проходит мимо Андрюкова к Иванову. Они сообщали, что сворачивающая с шоссе грунтовая дорога ведет к великолукской Хатыни.
А еще нам первыми удалось поговорить с Антониной Ниловной. Узнали о ней случайно. Мы дружили с поразительным человеком, учительницей из маминой школы Надеждой Ивановной Берзиной. И когда я в очередной раз рассказывала ей об Андрюкове, она посоветовала: «Тебе надо встретиться с Антониной Ниловной. Она, кажется, из тех мест». Надежда Ивановна попросила у Антонины Ниловны разрешения на нашу встречу. Та отказала: «Не хочу вспоминать прошлое». И только долгими усилиями Надежды Ивановны, человека честнейшего и порядочного, удалось ее переубедить.
На встречу с Антониной Ниловной я взяла с собой свою ученицу Лизу. Она была умной девочкой, но всегда как будто считала себя выше остальных ребят. Мне было важно показать ей, что есть другая сторона жизни, не только тот глянец, к которому она стремилась. «Будешь записывать интервью», – поручила я ей.
Мы просидели у Антонины Ниловны несколько часов. Наша собеседница прерывала свой рассказ, уходила на кухню, пила воду, принимала таблетки, просила подождать и дать ей немного отдохнуть. Мы медленно погружались в ледяной ужас пережитого. Когда мы с Лизой вышли на улицу, я ни о чем ее не спрашивала. Поняла, что нам обеим тоже нужно время, чтобы перевести дух. Вокруг нас цвела жизнь, был май, все зеленело, а в рассказах Антонины Ниловны сгорали заживо люди. Потом Лиза сказала мне: «Спасибо, что вы взяли меня с собой». Мне было важно услышать эти слова. Стоящая передо мной девочка поняла цену жизни…».
ИСТОРИЯ ТЕХ, КТО БУДЕТ ПОТОМ
С девочками мы встретились в одной из питерских кофеен – одноклассницы из Великих Лук, ученицы Ирины Михайловны, давно перебрались в город. Мне было важно понять, как работает та самая «связь времен», что остается в памяти и сердце, когда тебя учит истории Ирина Михайловна Кузьмина?
Начали с корней, это важно. «Не все могут говорить о войне. Мне кажется, взрослые, прошедшие войну, жалели не видевших ее детей, не рассказывали им всей правды. А мой папа многое рассказывал, – начинает разговор темноволосая Дарья Агурьянова. – Хотя отец и родился после войны, но сохранил для меня воспоминания очевидца – моего прадеда, который пережил оккупацию в деревне под Великими Луками. А бабушке с маминой стороны в войну было 14 лет. Она рыла окопы под Великими Луками, потом ее увезли в тыл без родителей, и она работала на военном заводе в Челябинске, за это ей дали награду. Моя прабабушка по маме, как и прадед, пережила оккупацию в великолукской деревне с оставшимися у нее на руках маленькими детьми. Еще до войны она буквально выходила, вылечила народными средствами своего сына, который не мог двигаться из-за туберкулеза костей. Во время войны мой дядя стал летчиком. В 1943 году он выпрыгнул из горящего самолета, сильно обгорел, попал в госпиталь под Москвой и там умер от ран. Награжден орденом Красной Звезды, орденом Красного Знамени, орденом Отечественной войны 2-й степени и медалью «За отвагу». О войне в нашей семье знают не понаслышке…
Ирина Михайловна с пятого класса была нашей учительницей истории. Летом, когда заканчивались занятия в школе, мы обычно ходили в походы, и однажды она привела нас в Андрюково. Мы доехали до поворота, а потом шли через поле к обелиску. Был прекрасный майский день, нам было весело. А затем нам рассказали, что произошло на этом поле. Для нас это было удивительно: за что убили столько людей? Почему это произошло? Там были маленькие дети, и мы тоже – дети. А что, если бы мы оказались там? Мне кажется, детям надо чувствовать, что свидетели войны были такими же людьми, как и они сами».
Очень важно, признается Дарья, оказаться на самом месте трагедии. Поэтому так нужна хорошая дорога к Андрюкову, указатели на трассе. Чтобы люди, которые ничего не знают про великолукскую Хатынь, могли сюда добраться и отдать дань памяти погибшим. «Когда, путешествуя, мы с друзьями проезжаем в других странах подобные мемориалы, всегда останавливаемся, чтобы рассмотреть их подробнее, – рассказывает Даша. – Эти места потом невозможно забыть. Так складывается история страны».
Она вспоминает Музей Холокоста в Берлине. Там есть витрины с обычными домашними вещами, а рядом – история человека, которому этот предмет принадлежал. Например, швейная машинка. Стенд рядом рассказывает, что хозяйку забрали и увезли в Освенцим, а машинка чудом сохранилась у выживших родственников, которые потом передали ее в музей. «Мне кажется, Андрюково заслуживает не только мемориала, но и места памяти, – говорит Даша. – Чтобы добравшийся туда путник мог посидеть около обелиска, послушать тишину, узнать о погребенных здесь людях. Хочется видеть здесь памятник про человека – мне так ближе. Человеческий масштаб помогает прочувствовать личную трагедию. И по материалу – что-то рукотворное, тактильное...».
«Дорога к обелиску должна быть удобной, чтобы туда смог добраться и маленький ребенок, и пожилой человек. Возможно, часть ее стоит пройти пешком, и это уже будет началом мемориала, – поддерживает подругу Ольга Чернова. – Остановиться у дорожки, почитать таблички с историями погибших, рассмотреть их фотографии, узнать, как деревня жила до войны. И постепенно приближаться с еще ничего не подозревающими людьми к страшной развязке».
«Мои дети пока совсем маленькие, – продолжает моя собеседница. – Но когда они подрастут, обязательно привезу их сюда. Хочу научить их ценить жизнь».
Заболоченное поле у Андрюкова перекопано вдоль и поперек оросительными каналами, до Санников – 7 километров лесом. И нет ни у бывших сельсоветов, ни у Великолукского района денег на дорогу, устало объясняет мне Александр Григорьевич Смирнов: «Только на территории Переслегинской волости 9 братских захоронений и три памятных места. Без федеральной помощи не потянуть».
P.S.
В 2017 году у трассы, где начинается поворот на Андрюково, силами великолукской администрации в память о сожженной деревне был установлен мемориальный крест. Хорошо, что появилось это напоминание. Но новодельный памятник не заменит внутреннего потрясения, пережитого на подлинном месте гибели людей. Там и есть настоящее место памяти – об этом говорили все мои собеседники.
«Культурная память, сберегаемая для будущего, хранится не только в библиотеках, музеях и архивах – она привязана и к определенным топографическим координатам. Эта часть культурной памяти недвижима, ее нельзя перемещать; нужно самому совершить путешествие, чтобы соприкоснуться с ней – так определит значение «мест силы» известный специалист по мемориальной культуре, немецкий историк Алейда Ассман. – Особой задачей мемориальных мест в пространстве и времени является возвращение событий прошлого в настоящее. Без подобных мест памяти событиям прошлого никогда не стать частью коллективной и культурной памяти, которую можно передавать из поколения в поколение».
Только прикоснувшись к посыпанной пеплом и залитой кровью земле Санников и Андрюкова, живым можно понять настоящую цену жизни.