Миллион лет до нашей эры
По вечерам они любили рассаживаться вокруг большого камня с плоским верхом, который предки нарекли непонятным словом — трибуна.
Сегодня беседа, как и вчера и позавчера, началась с обсуждения традиционного вопроса: — почему племя зовётся странным словом Писатели. Кто такие писатели, не знал никто. Вождь по имени Графоман утверждал, что это слово священно и в будущем, через миллион лун и солнц оно, не всем конечно, но кое-кому будет приносить доход. Что такое доход до конца объяснить не мог, но утверждал: — это, когда вкусно и сытно.
Затем первобытные люди переключались на «перемывание косточек» особям из соседнего племени, тем, которые при встрече вместо обычного «Здрасьте», били себя в грудь и выкрикивали странное слово Критик.
Больших сражений между племенами, слава богу, не случалось. И не из-за того, что численность Писателей превышала количество соседей многократно, а из-за разных вкусовых пристрастий.
Критики с малых лет были заядлыми антивегетарианцами. А всё потому, что их вождь, Великий Редактор, обладал таинственным знанием. Был сведущ в запредельной области первобытного человеческого познания и отличал по вкусу продукты аэробного брожения от анаэробного. А посему, время от времени, запирался в персональной пещере, готовил зелье, именуемое трудно произносимым словосочетанием «Уксус винный». Соплеменники поливали им случайно забредшего на их территорию одинокого писаку и жарили несчастного на медленном огне, выкрикивая при этом странное заклинание: «Каннибалы не мы. Мы не каннибалы, а просто первобытные мясоеды».
Графоман рецепта уксуса не знал и, топая босыми ногами, утверждал, что употреблять в пищу надо исключительно коренья, лежащими под ногами, а по праздникам исключительно полезно понюхать траву.
Соплеменники внимали вождю, но с завистью посматривали в сторону лежбища Критиков. Оттуда нахальный ветер приносил ароматный запах, жарящегося деликатеса.
***
В тот злополучный день вождь-веган, в очередной раз внушал подчинённым, что грызть мясо это грех. Что такое грех не объяснял, велел верить на слово. Ибо его, то бишь живую плоть, надо добывать, следовательно, охотиться — трудиться. А коренья растут сами по себе, да и трава зелёная тоже. Хочешь голыми руками выковыривай, а хочешь соседа по пещере заставь, предварительно обыграв несчастного в буриме[1].
И вдруг произошло неслыханное. На трибуну, пыхтя и фыркая, взобрался толстый писатель по имени Самоед.
Ладно бы вскорабкался, это полбеды. Он, нахально перебив вождя, завопил во всё горло:
— Доколе? Я к вам обращаюсь! Доколе мы будем вдыхать этот бесподобный запах, прилетающий сюда из соседнего селения? Чем пахнут наши коренья и трава?
— Корньями и травой! — гаркнули снизу.
— А чем пахнет их еда? Кто знает?
— Ммясом, — промямлили писатели.
— Кто его хочет, поднимите руки! — при этих словах оратор первым вскинул вверх сразу две. И увидев под собой колышущийся лес грязных ладоней продолжил:
— Так чего же мы ждём? Нас ведь тьма тьмущая! Пойдём и отымем! И сожрём на месте.
— Изымем! Сожрём! — вторили снизу.
— И женщин их, белокурых, тоже того, отымем, — пискнул худющий писатель, стоящий поодаль, — они такие ап, ап, аппетитненькие.
— Вперёд! За мной на ненавистных Критиков! Айда! — орал Самоед, слезая с камня.
— За ним, бегом марш, — в разнобой кричала толпа, топчась на месте.
Пробежав полпути одинокий писатель оглянулся и крикнул:
— Ну что же вы, давай, догоняй!
— Сейчас, конечно, а как же, мы только вот, — отвечали соплеменники, по удобнее рассаживаясь вокруг трибуны.
***
Племя Критиков было ошарашено. Ещё бы! Вкусненькая, толстенькая еда сама спешила к ним, не жалея ног.
Добычу нежно гладили, привязывая к вертелу и обильно поливая итогом анаэробного брожения, то бишь уксусом.
— Ты, мил человек, не боись. Мы тебя быстро съедим, без мучений, — как мог, успокаивал добычу Великий Редактор. —Посиди тут, на солнышке до заката, чтобы кожа как следует элексирчиком секретным пропиталась. А тем временем наши женщины сольки со стен пещерки наскребут.
И тут вождь критиков произнёс фразу, которую Самоед в жизни ещё ни разу не слышал: — Ибо шашлык без соли:
— деньги на ветер. Ты потомись, а мы наш ритуальный, критический танец исполнять будем: и гостю незваному приятно, и нам для поднятия аппетита полезно.
Вечером того же дня
Крутясь на вертеле Самоед орал, что есть мочи, в сторону стойбища своего племени:
— Эх, вы! А ещё Писатели! Я хотя бы попробовал! Попытался!
Стоящие рядом светловолосые критикессы обмахивали жертву большими листьями и кидали томные взгляды в сторону племени Писак. О чём они думали, то нам, мужчинам, неведомо. Ибо дамочки были первобытными, и сами ещё не знали, чего конкретно хотят. Не то, что нынешние особи женского пола. Мужчины, творцы, вы со мной согласны?
[1]— Буриме (фр. bouts-rimés «рифмованные концы») — литературная игра, заключающаяся в сочинении стихов, чаще шуточных, на заданные рифмы.