Дневник
Курц дошёл уже почти до окраины Больших Огоньков, с сожалением осознавая, что жилых зданий, кажется, в деревне нет. Рассеянно чиркнув взглядом по домикам, к которым не было смысла и подходить, он уже было развернулся в обратную сторону, как вдруг что-то заставило его вновь глянуть… на крышу одного из них.
Так-так, интересно – из трубы вьётся еле заметный белый дымок. А это значит, что стоит подойти поближе, да что уж там – просто заглянуть на огонёк, в гости.
Подойдя к забору этого практически крайнего, стоящего едва ли не на отшибе дома, Курц глянул во двор. Там ничего особенного не было: такое же запустение, как и во всех остальных деревенских дворах. Но по каким-то едва уловимым признакам (лихо торчащий колун из пенька, вывешенное на верёвку бельё) стало очевидно – этот дом жилой.
И, осмелев, Курц толкнул калитку, пошёл по дорожке клича хозяев:
– Ау, есть тут кто-нибудь? Привет!
Никто на его зов не откликался, и Курц неуверенно застыл на пороге, ещё раз оглядывая двор – может упустил чего?
Не слышно было ни звука и изнутри, поэтому Курц стукнул пару раз в дверь. После чего потянул ручку на себя: дверь с противным скрипом, но поддалась, на удивление легко (и правильно, подумал он, а чего её запирать? точнее, от кого, если Большие Огоньки и так стояли пустыми).
Зайдя в сени, Курц ещё раз громко окликнул хозяев, но никто не отозвался. Тогда он, окончательно осваиваясь, скинул ботинки и скользнул через другую дверь в жилую часть.
Обстановка внутри была типично деревенской (во всяком случае таковой она представлялась Курцу). В большой белой печи за прикрытой заслонкой потрескивал огонь и пахло чем-то вкусным, аппетитным настолько, что в животе у него, голодного, громко заурчало.
На столе возле окошка под расписным рушником пряталось что-то округлое, и откинув полотенце в сторону Курц увидел молочную крынку, выложенный на доску ноздреватый каравай и тарелку с кашей.
– Вот и завтрак, – сам себе сказал Курц, – повезло, так повезло. Как будто меня только и ждал…
Прихватив со стоящего у стены буфета нож и ложку, Курц хищно присел на подтянутый ногой к столу табурет. Нарезав пару кусов хлеба, он налил в чашку молока и подтянул тарелку – прикрытая тонкой плёнкой каша с маленьким островком лимонного масла манила, очаровывала.
– Не, ну точно как будто меня ждали…
Курц как следует приналёг на угощение – жевал хлеб, запивая молоком, и наворачивал ложкой горки вязкой каши.
С тарелкой справился минуты за три-четыре, налил себе ещё кружку молока, и уже, жмурясь от удовольствия, поглядывая по сторонам, стал попивать в удовольствие.
Наконец, раскатисто рыгнув, встал из-за стола, хлопнул себя по пузу:
– Вот это я понимаю, дело. Хоть наелся до отвала. Надеюсь, хозяева не обидятся…
Курц понятия не имел, когда в дом вернутся люди. Но дождаться их определённо стоило, столько вопросов в голове… Поэтому он решил пока осмотреться внутри.
Переступив порожек, вступил в гостиную – она была обставлена хоть и скудно, но с тем едва приметным лоском, с которым зажиточные советские люди обставляли как городские хрущёвки, так и дачные свои небольшие халупки. Буквально: большой книжный шкаф с армадой старых разноцветных томиков, широкий диван с наваленными подушками и пледом, стол со стульями, на нём старая лампа под стеклянным торшером. Одну стену прикрывал ковёр с дурацкими орнаментальными узорами, рядом едва слышно отсчитывали время ходики и, главное, – тут Курц на пару мгновений провалился в дачное своё детство, – стоял на табуретке доисторический портативный радиоприёмник.
– Ну и ну, – присвистнул он.
Удивляться и, правда, чему было, ведь точно такой же, упакованный в кожаный чехол приёмник Selga 404, слушал его дедушка, а вместе с ним и маленький Курц. Этот, чужой в чужом доме, при этом был во вполне рабочем состоянии – в тот момент, как на него обратил внимание Курц, начал выдавать позывные радиостанции «Маяк», и после проигрыша «Подмосковных вечеров», выдал голосом радиоведущей время:
– Московское время – двенадцать часов дня.
Дальше пошли обыкновенные радионовости, слушать которые было неинтересно, но Курц слегка подзастрял в сомнамбулическом состоянии, в которое его вогнало дежавю. Надо же, размышлял он, ничего в нас, в людях, особо не меняется с возрастом, и то, что составляло смысл детской жизни, внезапно вылезает и погружает в это приятнейшее состояние вновь – в секунды.
Невольно насвистывая подхваченный «маячный» позывной, Курц прошёлся по комнате, рассеянно оглядывая обстановку, посмотрел даже в окно, выходящее на задний двор, где в курятнике с важным видом расхаживало пару петухов.
Внезапно его внимание привлекла лежащая в раскрытом виде на столе большая тетрадь. В ней аккуратным, убористым почерком была заполнена страница (дешёвая пластиковая ручка примостилась тут же, в расщелине тетрадного сгиба).
Помявшись немного, Курц всё же спланировал на стул, подвинул к себе эту тетрадь и начал читать.
«20 июля
А сегодня уже не так и страшно было. Спала ночью как убитая. И простых снов не помню, не то, что кошмаров (кошмары бы запомнились, конечно). Один раз только проснулась, да и то, повернувшись на другой бок, сразу уснула. Видно, это оттого, что измученный организм потребовал, наконец, отдыха. Вот и вырубило вечером часов в одиннадцать.
А утром проснулась, потянулась так сладко, и вдруг… снова всё нахлынуло, весь этот ужас последнего месяца. Ужас ожидания, понятное дело. Но я справилась, справилась. Мысли все отогнала и пошла доить Марьку, выгонять её потом в поле. Завидую ей по белому – животное абсолютно бездумное, живёт как хочет и в ус не дует. Мне бы так.
Днём всё то же самое, что и всегда – маета по хозяйству, присесть некогда. А к вечеру снова карусель страхов и мыслей… А ну как и я исчезну? Вот, решила записать и этот день, так всё же полегче…
21 июля
Ох… И ночь не в ночь, и день – дребедень. Не спала опять, плохо что, ворочалась, прислушивалась к тому, как жужжит комарьё да посвистывает ветер в оконных защельях… И то хорошо, это звуки, которые не пугают, а боюсь я, конечно, повторения рёва небесного.
Я уж всё думаю – а, может, оно мне почудилось? Ну, засыпала я тогда, допустим, и так в дремоте вдруг заревело в воображении?
Впрочем, рёв бы ладно. Повторяться тут неохота, да только ж забудешь разве всё то необъяснимое, что в деревне нашей случилось?
Я, впрочем, под утро заснула, ненадолго, на пару часов. Потом встала, и вечным кругом своим – к Марье, кур покормить, кашу в печь поставить, дров поколоть (кончаются уж), позавтрекать, потом… ну потом дел себе придумать на целый день, у меня уж которые занавески понашиты. А читать не могу – проваливаюсь в книгу, не от дремотного своего состояния, а вообще, не вижу букв, смысл убегает.
Тоска… Что-то сегодня вечером будет? Давно бы ушла восвояси, конечно, да только бесполезно, нет из деревни дороги, всё возвращает обратно, куда бы ни тронулась в путь…
22 июля
Опять так: то вроде бы и сплю, а вдруг оказывается, что не сплю. Как это состояние объяснить? Я не знаю. На миг показалось даже, что будто уже утро и я встала, пошла к Марьке, всё как обычно, подхожу к ней, поглаживаю, да только она вдруг спрашивает человеческим голосом:
– Ты чего это удумала, Ольга Порфирьевна? Уйти из деревни? От совести своей спрятаться?
И захолонуло сердце так, что аж невмоготу. Открываю глаза, а оно, оказывается, что я заснула, ночь ещё во дворе. Карусель снова, в общем.
Опять же – лежу, думаю, а чего это устами Марьи мне про совесть сказано было? Это ж что, я сама себе подсознательно что-то про совесть и пытаюсь вдолбить? Но чего вдруг? Я ж тут чиста перед собой, никаких грехов не ведаю, этот дневник всё знает, соврать не даст… Или это говорит уже Он?
Да, я знаю, я чувствую – Он близко. Теперь я точно понимаю, что всех в деревне Он и прибрал. Потихоньку, падла такая, работал, убирал постепенно всех, ко мне подкрадывался, смеючась… И теперь, когда я одна тут с Марьей да курами, нагрянет. На днях нагрянет.
Это точно Он. Всё, как в детстве, все его игры. И рёв этот – Его. Голос, таким образом пробует. Зовёт к себе, подзывает.
Но я – нет, не пойду. Не сдамся. Ежели чего нужно, пускай сам приходит.
23 июля.
Как я верно догадалась… Теперь уж точно знаю, наверняка – Он. Видела Его ночью, и вот же – не испугалась особо даже.
А дело было так. Ворочалась опять в полном беспокойстве. Жарило меня, всё тело в поту, хоть и ночью прохладно в хате. Колошматило, в общем. Я так понимаю – это от предчувствия.
И точно. Началось снова с рёва, как в ту, другую, ночь. В этот раз только рёв покрыл собой, казалось, всю деревню, весь мой мир, и в какой-то момент вдруг обернулся хохотом. Так не бывает, скажет кто-то, но вот: животное бесовское (а Он точно животное, только не из нашего мира животное, а откуда-то из… преисподней, что ли?) воет, стонет дико, и рррраз – уже хохочет. Хохочет не менее дико, не менее страшно.
Но я-то в этот раз переборола себя, свой ужас. И скок к окошку, одёрнула занавеску – а там… Мёртвый, бедный свет, я такой видела как-то в кинохронике, в фильме про ядерную войну. Только у меня этот свет в деревне помаргивает, перемигивается. Ужас – не то слово.
Но самый кошмар начался, когда я увидела Его. А он, наконец, вышел в ночной свет, явился, уверена, чтобы показать себя передо мной. Шёл огромный такой, метров в пять-шесть высоты, и не шёл даже, а перекарабкивался крабом паучьим по дороге – истинное чудовище, с хвостом скорпионьим.
Я, конечно, в полном атасе хлопнулась обратно и на пол, под стол, креститься, молиться – вот так пробрало, хоть и с детства в бога не верю. Сидела, тряслась до утра под столом, а потом вдруг поняла, что и на этот раз пронесло.
В общем, сейчас я встала, и как-то охолонуло меня – как будто хворь какая спала. Я думаю: а сколько ж бояться можно-то? Ну встречу Его, приму чудище: умру или наоборот – какая разница? Всё одно живём.
И вот настолько расхрабрилась, успокоилась, что и Марьку подоила, в поле её выпустила. И сама завтрак приготовила, и по свежим впечатлениям ночи решила всё обстоятельно записать.
А потом, я ещё вот о чём думаю…».
Курц еле оторвался от чтения дневника, настолько оно его захватило. Записи, впрочем, обрывались внезапно, на самом интересном месте. Складывалось впечатление, что хозяйка, эта самая Ольга Порфирьевна, на что-то отвлеклась, да так и исчезла из дома. Только вот точно ли исчезла? Или прихватил её таки этот таинственный, страшный не пойми кто…
Додумать Курц не успел, поскольку послышался вдруг из сеней скрип открываемой двери. Он вскочил и едва вылез из-за стола, как дверь в жилую часть приотворилась.
Остолбеневший Курц, глядя на гостью, судорожно запинаясь, выдохнул:
– Лена? Тты?
(Продолжение следует)
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9