Рождение идейного человека
Нет. Этого не будет.
Я и сама ничего не понимаю.
И потом. Рождение любого человека, даже идейного, -- это таинство.
Крыжовников (я дала ему кличку) получил свою бататовую кашу и почему-то счастлив, хотя должен был экзистенционировать. Почему Крыжовников не чувствует себя обманутым? Может, потому что не с кем себя сравнить? Не было перед глазами лисы-оборотня, которая наслаждается кашей пока госпожа (другая ипостась лисы-оборотня, она же человеческое достоинство) спит, и в которой гои ясно увидел себя (а во время путешествия, где над лисой издевались, только начал смутно ощущать что-то)? Да и желание героя из новеллы Акутагавы Рюноскэ – это абсолют, квинтэссенция желания чего-нибудь из этой жизни. Это желание чистое. Кристальное, ясное, прозрачное как стекло желание… чего-нибудь. Без примеси. Без объяснений: «И поесть до отвала бататовой каши было давней и заветной мечтой нашего гои. Конечно, мечтой этой он ни с кем не делился. Да что говорить, он и сам, наверное, не вполне отчетливо сознавал, что вся его жизнь пронизана этим желанием. И тем не менее можно смело утверждать, что жил он именно для этого. Люди иногда посвящают свою жизнь таким желаниям, о которых не знают, можно их удовлетворить или нельзя. Тот же, кто смеется над подобными причудами, – просто ничего не понимает в человеческой природе». Такова человеческая природа – чего-то желать. В этом беспричинном «хочу потому что хочу» «чистота эксперимента». Так специально. А у желания Крыжовникова есть причина. Она оттуда. У желания гои ноги растут из этого мира, материальный мир захватывает и в общем-то мотивирует жить. Его желание нейтрально, безоценочно, оно само по себе ничего не значит. А Крыжовников хотел усадьбу, потому что это связанно с памятью о рае, о детстве, о том времени, когда его душа была счастлива и свободна: «детство мы провели в деревне на воле. Мы, все равно как крестьянские дети, дни и ночи проводили в поле, в лесу, стерегли лошадей, драли лыко, ловили рыбу и прочее тому подобное… А вы знаете, кто хоть раз в жизни поймал ерша или видел осенью перелетных дроздов, как они в ясные, прохладные дни носятся стаями над деревней, тот уже не городской житель, и его до самой смерти будет потягивать на волю».
Мы даже сочувствуем герою, сострадаем: «Жил он скупо: недоедал, недопивал, одевался бог знает как, словно нищий, и все копил и клал в банк. Страшно жадничал. Мне было больно глядеть на него, и я кое-что давал ему и посылал на праздниках, но он и это прятал».
Ну вот, мучился мужик, страдал, пусть порадуется: «Николай Иваныч засмеялся и минуту глядел на крыжовник молча, со слезами, – он не мог говорить от волнения, потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку, и сказал:
– Как вкусно!
И он с жадностью ел и все повторял:
– Ах, как вкусно! Ты попробуй!»; «мне было слышно, как он не спал и как вставал и подходил к тарелке с крыжовником и брал по ягодке». В этом Крыжовникове есть что-то детское, а это хороший признак для чеховских героев. То есть он не совсем пропащий. Не совсем уж свинья, как описывает его брат, а «с умной, доброю улыбкой».
Конечно, и у нас, как и у брата Крыжовникова «к <…> мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное».
Есть отчего.
Ради будущей мечты (родом из прошлого) отказался от настоящего, от жизни. Женился на нелюбимой женщине, в могилу её свел, не радовался своим детям, вместе с детьми, дрожал на нелюбимой работе -- как бы не выгнали, прям как лиса-оборотень в новелле: «она устрашающе затряслась, закричала: «Не опоздайте, иначе господин изгонит меня из родового дома!»». Оно того стоило? Ведь по сути желание усадьбы – это было инфантильное желание вернуть ощущение счастья и свободы из детства. Но произошла подмена – он получил не свободу, а личное внешнее пространство и стал сам себе господином, в смысле барином. Всю жизнь не жил, а дрожал, чтобы в конце жизни побыть господином. В своём инфантильном желании одурачить жизнь и получить счастье, он пропустил жизнь и получил – материальный объект. Сам себя одурачил. И счастлив. Вернее, сам себя одурачил и поэтому счастлив. Согласитесь, по этому принципу живут все люди. Копят-копят. Терпят нелюбимую работу. Потом купят что-нибудь или съездят куда-нибудь, чтобы почувствовать себя человеком. Так и говорят -- «чтобы почувствовать себя человеком». Не все доходят до таких крайностей, как Крыжовников, но в принципе табличку на кладбище практически всем можно повесить одинаковую: «Поздравляю! Вы прожили жизнь. Итог: Вы одурачены!»
Зачем я упомянула новеллу Рюноске Акутагавы?
Чтобы ответить на вопрос, как брат понял, что происходит что-то не то. Ведь его брат, Крыжовников, счастлив аки дитя.
Мы все учимся через других. А отрицая других, мы отрицаем себя. А если других нет, то и нас нет. А если другие – это собаки, то человек будет лаять и лакать из миски.
Брат узнаёт в изменившимся брате себя и теряет покой и сон. «К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию. Особенно тяжело было ночью»; «В ту ночь мне стало понятно, как я тоже был доволен и счастлив, – продолжал Иван Иваныч, вставая. – Я тоже за обедом и на охоте поучал, как жить, как веровать, как управлять народом. Я тоже говорил, что ученье свет, что образование необходимо, но для простых людей пока довольно одной грамоты. Свобода есть благо, говорил я, без нее нельзя, как без воздуха, но надо подождать». И впадает в это ужасное состояние: «Я только скорблю душевно, раздражаюсь, досадую, по ночам у меня горит голова от наплыва мыслей, и я не могу спать… Ах, если б я был молод!»
Казалось бы, а что изменилось? Ты такой же как был, «доволен и счастлив», брат теперь тоже как ты. Вот и были бы вместе «довольны и счастливы». Что не так?
То.
А каков брат был раньше? «Николай Иваныч, который когда-то в казенной палате боялся даже для себя лично иметь собственные взгляды, теперь говорил одни только истины, и таким тоном, точно министр»; «Это уж был не прежний робкий бедняга-чиновник, а настоящий помещик, барин».
Какой вывод об этой перемене делает брат-рассказчик: «Перемена жизни к лучшему, сытость, праздность развивают в русском человеке самомнение, самое наглое». «Перемена жизни к лучшему» – внешнее обстоятельство так поменяло брата.
Ещё раз. Брат увидел в Крыжовникове себя. Но почему он вдруг сам себе разонравился?
А он-то помнит, какой Крыжовников был совсем недавно, когда сидел в казенной палате, дрожал как госпожа, которую хозяин в любой момент может выкинуть из дома. И в этом не было никакого достоинства. Это была не жизнь, а прозябание. И от чего так Крыжовников изменился? От сытой жизни, где ты сам себе барчонок. А главное, у него теперь «самомнение самое наглое», на которое он, конечно, не имеет никакого права по мнению брата. Как Крыжовников мог стать вровень с ним, ведь он всегда был ниже. А раз теперь вровень с братом-рассказчиком, то брат-рассказчик теперь сам себе противен.
Но может в Крыжовникове произошли качественные изменения? Люди же меняются. Нет. Это от сытой жизни он изменился. Рассказчик сам сказал.
И вот этот контраст было-стало, и причина этого контраста -- «сытая жизнь», героя-рассказчика просто оглушили.
Это из-за «сытой жизни» брат на человека стал похож, стал как сам рассказчик. А значит вся предыдущая прожитая жизнь рассказчика, довольная, он был доволен собой, зависела только от сытости. Он по сути почувствовал, что в его жизни не было подлинного достоинства, что всё это наносное, а подует ветер перемен, изменятся обстоятельства жизни, и что от него самого останется, тоже такой же как Крыжовников станет, времён чиновничьей службы? Жалкий? Да что станет? Он ведь уже прожил жизнь! Что он был такое? Чем была его жизнь? И как её нужно было проживать?
Он с ужасом увидел, что такой человек как Крыжовников стал, как он. И причина – благополучие. А значит и он сам в любой момент может стать как Крыжовников, только отбери эту довольную жизнь. А значит он сам – это был не он сам, а только благополучные обстоятельства жизни. И он сам такой прекрасный – это лишь благополучные обстоятельства жизни. Убери их и… впрочем я уже по второму кругу. Короче, он почувствовал себя таким же ничтожеством, как брат.
Мы все учимся через других.
Гои в своём путешествии (путешествие – это жизнь, бла-бла-бла, все дела, метафора) к бататовой каше наблюдал как издевались над лисицей. И где-то на подкорке у него уже всё начало складываться, он уже начал соображать, что он в схожих обстоятельствах. И когда он ел эту кашу, он уже её не хотел (это в тексте есть). А почему она была ему не нужна и почему он был так тревожен, ведь мечта сбылась, это ещё надо бы отрефлексировать. И тут он увидел ту самую лисицу, над которой издевались, и которую так же как и героя решили накормить кашей, и он понял, что он как лисица: «Уставясь на лису, лакающую бататовую кашу, гои с грустью и умилением мысленно оглянулся на себя самого, каким он был до приезда сюда». Ну дак почему исполнение заветного желания не принесло ему счастья? Ответ: без человеческого достоинства нет счастья.
Классику хорошо разбирать через бога, через библию, через понятие души, духа. Душа может и чего-то глупого желать. Душа – это витальность, жизненная сила: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». Душа. Дух. Бог всех создал по образу и подобию своему... Но не все в это верят. И это недоказуемо. Как гласит квантовая физика – результат эксперимента зависит от сознания наблюдателя. А вот человеческое достоинство – это константа.
Веришь-не веришь, но.
Без. Человеческого достоинства. Счастья. Нет.
Если вам кажется, что вы счастливы вне человеческого достоинства, значит, вы не умеете посмотреть на себя со стороны. Заведите себе лисицу.
Мы все учимся через других. А отрицая других, мы отрицаем себя.
У брата-рассказчика нет честной рефлексии. Все его бла-бла-бла – это бла-бла-бла. Но он испытал опыт. Крыжовников сыграл для брата роль лисицы-оборотня из новеллы. Через него он увидел себя.
Что он ощутил:
1 Моё достоинство наносное до первого ветра перемен. Человеческого достоинства, как и в брате во мне нет. Я такой же ничтожный как брат
2. Я несчастлив
Какой он делает вывод из этой простенькой логической задачки: счастья нет.
Почему-то.
Но почему он делает такой вывод? Вот в чём вопрос.
Почему, посмотрев на брата как на лису, и увидев себя, он не чихает в котелок с бататовой кашей, а делает абсолютно не экзистенциальный вывод, что кашу надо раздавать нуждающимся (делать добрые дела)? То есть становится идейным человеком. До этого я так понимаю, он идейным не был, хотя борьба в городе ему всегда нравилась. Он сам говорит «в ту ночь мне стало понятно, как я тоже был доволен и счастлив».
Еще раз. Почему достоинство и счастье связаны.
Он увидел в брате себя и стал несчастным. Почему? Он же помнит, какой брат был буквально вчера. Маленьким человеком. А теперь брат, как и он. И всё только из-за сытой жизни. Значит и он сам, брат-рассказчик, маленький человек, просто у него обстоятельства жизни лучше были, чем у брата. Он всё это увидел и стал несчастным. Потому что достоинства в его жизни не было, и он это ощутил. Но!
Но это поняли мы читатели: он стал несчастлив, потому что увидел, что в его жизни не было человеческого достоинства.
Он же не захотел понять, что он увидел. Он не как гои, который «с грустью и умилением мысленно оглянулся на себя самого, каким он был до приезда сюда». Он хоть и говорит: «в ту ночь мне стало понятно, как я тоже был доволен и счастлив», но для того, чтобы сделать вывод, что счастья нет.
С помощью идей он старательно прячет от себя мысль, что человеческое достоинство – это константа, не зависящая от внешних обстоятельств, и в нём его нет и именно поэтому он не счастлив. Не «счастья нет и не должно его быть», а человеческого достоинства нет, хотя должно оно быть. Он такой же маленький человек как брат. Но быть вровень с братом ему невыносимо. Он привык думать о себе много. Он опускаться не хочет. Наоборот. Когда он увидел, что брат теперь вровень с ним, он говорит, нет так жить нельзя и я жил неправильно. И снова поднимается над братом с помощью своих идей.
Почему гои совершил экзистенциональный прорыв, а наш гаврик нет? Гои был внизу, самый попираемый из всех. У него не было привычки опираться на социальную иерархию. Он, конечно, был «встроен» в социальную иерархию, но лишь формально. Унижали его и те, кто выше, и те, кто ниже его по социальной лестнице. Ну как тут ни вспомнить – и последние станут первыми. То есть он не жил по «человеческим» законам. И вот эта привычка не опираться на человеческие придуманные законы ему помогла совершить экзистенциальный прорыв и обрести человеческое достоинство. У гои не было иллюзии, что он выше других. У брата-рассказчика были, а с ними расставаться очень сложно.
И вот, когда рассказчик ощутил, что он как брат, то начал оправдывать свою жизнь тем, что не существует человеческого достоинства как константы и всё зависит только от внешних обстоятельств. И отсюда этот спич про счастливых людей: «Я соображал: как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье… Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч, живущих в городе, ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился. Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников; но мы не видим и не слышим тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами. Все тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания… И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз. Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, – и все обстоит благополучно». Есть только благоприятные обстоятельства жизни, и тогда человек – барин. И есть неблагоприятные, и тогда человек -- мелкий робкий чиновник, униженный и оскорблённый. Подует ветер перемен -- и уже другой человек. Он не может признать, что не счастлив, потому что достоинства в его жизни нет. Утверждая, что счастья нет и не должно его быть, он как бы говорит: без человеческого достоинства счастья нет, но я не виноват, что во мне нет достоинства, ведь оно не константа, и зависит только от внешних обстоятельств, а раз всё так призрачно и зыбко и может поменяться от ветра перемен, то остается только сделать вывод, что счастья нет и не должно его быть, а если есть счастливые, то потому что не знают, что всё зыбко, «счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча», и «что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других».
Крыжовников считал, что счастье есть, но не там его искал. Вынес внутреннее детское ощущение счастья в материальную плоскость и не чувствует подмены. Но он прав тем, что он тосковал, что грустил, что душа чего-то хотела. Брат-рассказчик об этом не думал, он всё в себе вот это вот стёр, потому что понимает, что рая на земле нет: «этому желанию запереть себя на всю жизнь в собственную усадьбу я никогда не сочувствовал. <…> Уходить из города, от борьбы, от житейского шума, уходить и прятаться у себя в усадьбе – это не жизнь, это эгоизм, лень, это своего рода монашество, но монашество без подвига»; о покупке усадьбы «хоть пять лет высматривай, но все же в конце концов ошибешься и купишь совсем не то, о чем мечтал» - жизнь одурачит. А раз рая на земле нет, то и нечего тут. Надо бороться, в городе жить. Ошибка брата-рассказчика в том, что Крыжовникова в ипостаси чиновника он считал ниже себя. Не мог увидеть его правоты. Крыжовников хоть и выполнил для него роль лисицы-оборотня, но мы уже говорили вначале, что мечта Крыжовникова об усадьбе -- это не то же самое, что мечта гои о бататовой каше. Рассказчик жалел брата. Наверно, презирал. Он-то сам вон какой, не хотел уходить от города, от борьбы. И был доволен собой. А теперь глядучи на брата в ипостаси барина понимает, что довольным быть не отчего и жалеть надо было себя. Потому что он такой же. И чтобы компенсировать недовольство собой, отсутствие достоинства в своей жизни, нужно больше борьбы, больше добрых дел, больше теорий. В душевной агонии он теперь бродит по городу в чужие окна заглядывает. Не знает, куда себя от себя самого деть. Неприкаянный. Всего пространства мира ему уже мало. Три аршина земли мало (в которые и лёг Человек в футляре «Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже веселое»). Усадьбы брата -- мало. Города (а раньше-то нравился) – мало: «А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт, – разве это не футляр?». А раньше город ассоциировался с борьбой, теперь же «для меня стало невыносимо бывать в городе. Меня угнетают тишина и спокойствие». Ему нужен внешний шум, чтобы не слышать что-то в себе. Во всём мире он уже не может найти себе уголок по душе: «Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа». А дашь ему земной шар, скажешь – делай что хочешь! Тогда он придумает, что надо космос колонизировать. Нигде ему покоя нет. Не там ищет.
Жизнь его из внешнего пространства выталкивает во внутреннее, выталкивает, а он всё упирается и упирается. Говорит, не пойду я во внутреннее пространство. Что там делать? Осознавать, что я маленький человек, такой же как брат. Не хочу. Лучше идеи свои противоречивые напридумываю.
Вот придумал, что надо мешать людям быть счастливыми, стучать молоточком, и делать добро. Только зачем? Ведь счастья нет. Он сам сказал. И не должно его быть. Он сам сказал. Зачем тогда делать добро? Вдруг он сделает кому-то добро, а тот возьмёт и станет счастливым. Тогда придётся снова к нему приходить с молоточком, напоминать, что счастья нет. От этих мыслей, голова кругом. И все у него виноваты вокруг, как и «В человеке в футляре»: «сколько их ещё таких беликовых». «Видеть и слышать, как лгут, – проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, – и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше жить так невозможно!» Что ему не нравится, что он как Михайлик не спускает человека с лестницы, если ему он не люб? Или это из-за чинуш он не имеет человеческого достоинства? А не из-за того, что «Мы все глядим в наполеоны;/ Двуногих тварей миллионы/ Для нас орудие одно,/ Нам чувство дико и смешно». Как попадётся какой-нибудь чинуша на пути и помешает «глядеть в наполеоны»/чувствовать себя наполеоном… А то, что чинуша -- это такой же человек как он, и брат -- такой же человек как он, его это отвращает.
В книжках написано, что Чехов на маленького человека посмотрел по-другому, спуску ему не давал. Да так же он на них смотрит, как и все писатели, -- глазами вечности. Писатель в маленьком человеке умеет себя увидеть, и увидеть его общемировую константу. А обыватель не умеет, для него это невыносимо. В «Крыжовнике» показан маленький человек (брат) глазами маленького человека (брата), обывателя, которого лихорадит, с которым что-то происходит. Он ощутил себя вровень с маленьким человеком, и он тут же и его отрицает, и себя (обесценивает и брата, и себя). Хочет выскочить куда-то наверх: «Да, я говорил так, а теперь спрашиваю: во имя чего ждать? – спросил Иван Иваныч, сердито глядя на Буркина. – Во имя чего ждать, я вас спрашиваю? Во имя каких соображений? Мне говорят, что не все сразу, всякая идея осуществляется в жизни постепенно, в свое время. Но кто это говорит? Где доказательства, что это справедливо? Вы ссылаетесь на естественный порядок вещей, на законность явлений, но есть ли порядок и законность в том, что я, живой, мыслящий человек, стою надо рвом и жду, когда он зарастет сам или затянет его илом, в то время как, быть может, я мог бы перескочить через него или построить через него мост? И опять-таки во имя чего ждать? Ждать, когда нет сил жить, а между тем жить нужно и хочется жить!» Сейчас-то, я снова выше, только уже старый и не гожусь для борьбы. И искренне в это верит. Это, конечно, не рисовка, или рисовка отчасти, но ему правда плохо: «по ночам <…> горит голова от наплыва мыслей». Он ощутил, что прожил жизнь без достоинства и поэтому не счастлив. И теперь ищет, как вернуть его себе. Не там ищет.
А между тем пространство текста, того текста, который выражает авторский взгляд, не прямая речь героя, говорит нам следующее: «Иван Иваныч приступил к рассказу, и казалось, что его слушали не одни только Буркин и Алехин, но также старые и молодые дамы и военные, спокойно и строго глядевшие из золотых рам». И после рассказа Иван Иваныча: «Потом все трое сидели в креслах, в разных концах гостиной, и молчали. Рассказ Ивана Иваныча не удовлетворил ни Буркина, ни Алехина. Когда из золотых рам глядели генералы и дамы, которые в сумерках казались живыми, слушать рассказ про беднягу чиновника, который ел крыжовник, было скучно. Хотелось почему-то говорить и слушать про изящных людей, про женщин. И то, что они сидели в гостиной, где всё – и люстра в чехле, и кресла, и ковры под ногами говорили, что здесь когда-то ходили, сидели, пили чай вот эти самые люди, которые глядели теперь из рам, и то, что здесь теперь бесшумно ходила красивая Пелагея, – это было лучше всяких рассказов». Вот хочется иногда критиков так же, как котят тыкают мордочкой, мордочкой в текст тыкнуть. Чехов нам как бы прямо намекает на – НЕЖИЗНЕСПОСОБНОСТЬ идей героя. Люди с портретов, которые жили когда-то. Вот эта череда жизней. Эти поколения. Эта красивая, деликатная (что значит развитая) Пелагея в конце концов. На их фоне он – ну не в тему, ни к месту. Неинтересен. Это фальшиво. Скуу-чно. «Старые и молодые дамы и военные, спокойно и строго глядевшие из золотых рам», как будто выносят свой вердикт от всего рода человеческого: «Не верю». Вот этому человеку с фамилией, похожей на породу медведя (Чимша-Гималайский), с закольцованным именем (Иван Иваныч), который из своей круговертни вертлявых идей не может вырваться, которому хочется напоследок выглядеть красиво, но выглядит он «с жалкой, просящею улыбкой» с «умоляющим голосом, – не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет, и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!». Контекст его отторгает. И в жизни он неприкаянный.
«Вы не можете себе представить, как я рад видеть вас, господа, – говорил Алехин, входя за ними в переднюю»; «Алехину сильно хотелось спать; он встал по хозяйству рано, в третьем часу утра, и теперь у него слипались глаза, но он боялся, как бы гости не стали без него рассказывать что-нибудь интересное, [как ребенок перед рождеством в ожидании чуда] и не уходил. Умно ли, справедливо ли было то, что только что говорил Иван Иваныч, он не вникал; гости говорили не о крупе, не о сене, не о дегте, а о чем-то, что не имело прямого отношения к его жизни, и он был рад и хотел, чтобы они продолжали…» Ему нравилось, что человек рядом. Для него человек – это праздник, чудо. Он просто рад человеку самому по себе, со всякими причудами, идеями и без. Не крыжовнику, не греческому языку, а человеку.
Просто человеку. Рад. И вот это уже Чеховская идея.
Продолжение следует.
Если вам нравятся мои тексты, вы можете поддержать меня донатом здесь.
Спасибо за внимание.