Многие авторы Дзена горячо убеждают, что все разоблачения и культа личности Сталина, и репрессий, и создания Гулага – это результат недобросовестности разоблачителей, которые преследовали или личные цели (создать себе авторитет борцов с тиранией, получить тиражи, а значит и гонорары), или были откровенными врагами Советского Союза, ставившими целью опорочить славное прошлое.
А далее шли разнообразные доказательства: военных перестреляли, потому что они готовы были продать Родину Гитлеру и покушались на Сталина; оппозиционеров пересажали, потому что они были против социализма и Сталина; кулаков переморили, потому что они не хотели отдавать свой хлеб, а нужно было покупать станки; писателей и поэтов пересажали, потому что у них были слишком длинные языки…
Я могу согласиться со всеми этими доводами – в них есть логика: раз мы строим новую жизнь, то все перечисленные выше противники этой новой жизни автоматически становятся врагами, а «если враг не сдаётся, его уничтожают», – сказал великий пролетарский классик и гуманист. Но только невозможно читать строки О.В. Волкова, дворянина, писателя, зека, который рассказывает, что увидел во время ссылки в Архангельске:
«Буксиры волокли по Двине караваны барж, паровозы – бесконечные составы товарных вагонов. Это по воде и по суше из деревень всех российских губерний свозили крестьянские семьи. Размещать ссыльных было негде. Все мыслимые емкости в виде бараков, навесов, сараев были использованы под больных и умирающих…
Это были толпы не только грязных, завшивевших и изнуренных, но и голодных, люто голодных людей. И тем не менее они не громили комендатуру, не топили в Двине глумливых сытых писарей и учетчиков, не буйствовали и не грабили. Понуро сидели на бревнах и камнях, усеявших берег, не шевелясь, часами, уставившись куда-то в землю, не способные сопротивляться, противопоставить злой судьбе что-либо, кроме покорного своего долготерпения».
А потом начались северные морозы, и «проклятые кулаки» оставались на улице вместе с детьми, которые вскоре просто умирали: «Рядом женщина в развязавшейся шали. Она склонилась над укрытой лоскутным одеялом девочкой с бескровным лицом, синей полоской рта и плотно закрытыми веками в темных, глубоких глазницах. Ветхий мужик в полушубке с рваной полой торопливо стянул с плешивой головы треух, перекрестился. Вокруг ни одного восклицания, ни единого вздоха. Живые стояли молчаливые, как бы безучастные… Их ведь и загнали сюда, на Север, умирать. Жди каждый свой черед».
Порой какая-то отчаянная женщина не выдерживала и, хоть запрещено было, пускала погреться: «В кухню заходили, стуча одеревенелой обувью, и рассаживались по лавкам и на полу ссутуленные, заиндевевшие мужики, укутанные в тряпье, с обмороженными лицами и окоченевшими пальцами; бабы с детьми, смахивавшими на маленьких покойников: потухшие, неподвижные глаза, обтянутые прозрачной кожей худенькие лица… Темная, бесформенная куча, навалившаяся на чистенький домик с еще не угасшим, греющим очагом. Глыбы горя и обреченности…»
«Было мучительно смотреть, как грузно поднимаются с места, нахлобучивают шапки и уходят друг за другом в морозную тьму эти отверженные. И оставить их тут нельзя, и страшно думать о предстоящих скитаниях.
— Спаси тебя Бог! — хрипло выговаривал на прощание кто-нибудь из гостей, кланяясь Александре Ивановне и крестясь на угол с образами.»
И были это русские люди, которых назвали врагами Советской власти, «загнанные сюда не мором и не вражеским нашествием, не стихийным бедствием, а своей "кровной" рабоче-крестьянской властью — вот тот основной фон, на котором отложились мои воспоминания о жизни в этом городе».
Не может быть, чтобы вы сказали, прочитав эти строчки: «Так им и надо!» людям так не надо!
О.В. Волков убеждён: эта система до сих пор не избавилась от убеждения, что насилие – главное средство преобразования жизни, а это ведёт к катастрофе. Теперь уже нашей.