Женщина подняла глаза и увидела молодую медсестру, склонившуюся над кроватью, на которой лежал старик.

— Чем могу помочь? — спросила девушка.

Я тяжело задышал.

— Ждите здесь, — выдавил я. — Я сам.

Медсестра осторожно встала и вышла из палаты.

Никогда я не видел, чтобы сердце могло так колотиться.

Старик лежал неподвижно, смотрел на меня в упор, а на лице его была написана такая ненависть, что я невольно отвел глаза.

Спустя минуту вошла медсестра и открыла окно.

Прохладный весенний воздух хлынул в палату.

В легкие ворвался живительный воздух.

Спасибо тебе, господи, что спас меня.

Сделав последнюю затяжку, я затушил сигарету в пепельнице и отбросил ее на тумбочку.

Молча опустился на кровать и закрыл глаза. Потом вздохнул и прошептал:

— Я ничего не скажу, отец.

Могила ждет меня. Я мужчина.

Когда-нибудь я найду ее, и мы поговорим.

Через какое-то время мы оба устанем, и нам будет безразлично, что дальше делать.

А теперь мне надо отдохнуть.

Вечером меня обещали выписать.

Но сегодня я ничего не должен делать. Сегодня воскресенье.

Таков закон.

Пока что не стоит об этом говорить.

Хорошо, что можно лежать и никуда не идти.

Вчера я съел только половину бутерброда и выпил только два стакана воды.

Разумеется, я не собираюсь делать этого и сегодня.

Ведь все равно ничего не ел и не пил.

Завтра я увижу сына.

Ему я обо всем расскажу.

Конечно, он будет удивлен.

Он, как и все остальные, наверное, подумает, что у меня белая горячка.

Видели бы вы, как он меня ударил.

Или даже лучше. Не успел он меня ударить, как его самого раз пять ударили.

Впрочем, потом я ничего уже не помню.

Честно говоря, я и сейчас ничего не помню — кроме этого черного пятна, будто закат над головой.

Пятно это похоже на то, что осталось у меня на руке от удара.

Сначала оно было черное, как чернила, потом стало что-то вроде свечения.

Это происходило при ярком солнечном свете.

И еще мне чудилось, будто у меня во рту осколки стекла.