Мне четырнадцать и каждый раз перед сном я фантазирую, что проснусь в другом теле - красивом, гибком, точеном

Мне четырнадцать и каждый раз перед сном я фантазирую, что проснусь в другом теле - красивом, гибком, точеном. У меня будет другой разрез глаз, другая форма ногтей. Мои фантазии не выходят дальше снов, я люблю навернуть пачку печенек с чайком и полежать с книжкой на кровати. Я в сомнамбулическом сне между моими собственными фантазиями и фантазиями авторов, книги которых я проглатываю и долго раскатываю по языку ощущения яркости жизни персонажей.

Мне шестнадцать, я считаю свое желание спать - мерзкой и презренной слабостью (я заканчивала школу с медалью, занималась с репетиторами английским, французским, математикой, теннисом - с тренером, по будням ездила на курсы абитуриентов Литературного института, а в выходные - на курсы абитуриентов РГГУ). Почему я уставала и постоянно хотела спать? Ой, даже не знаю.
И при этом я злилась, постоянно злилась на себя - что нужно читать быстрее, писать - лучше, успевать - больше.

Мне восемнадцать лет, я никогда не смотрю на свое обнаженное тело. Я выхожу из душа и моментально надеваю огромную черную футболку, лишь бы не мелькнула моя бледная вялая тучная плоть в зеркале. Я максимально дистанцирую себя-эфирную от себя-телесной.

Мне двадцать с чем-то, я пробовала диеты, таблетки, блокаторы аппетита с сильной присадкой организма, я пробовала спорт (и даже увлекалась и торчала сначала от большого тенниса, потом кёкушинкай карате, и немного у-шу). Я пробовала все - кроме попытки перекинуть мост от эфирного к земному, кроме попыток принять себя. Что уж говорить о том, чтобы полюбить себя.

Мне двадцать восемь и я раздраженно бью себя по полным ляжкам, потому что считаю, что плоть - слаба, она не подчиняется мне, она идет мне наперекор, бунтует и не хочет пойти мне навстречу. Мерзкое тело, ты все только усложняешь - думаю я.

Мне двадцать восемь. Я долго сижу в тишине, потому что после осознания, я внутренним голосом прошу прощения у своего тела - за всю ненависть, за всю злобу, злость, раздражение и гнев. Я прошу прощение за все время пренебрежения. За все время в изоляции и забытье, за все годы изгнания и психологических санкций. Я стараюсь нащупать оставшиеся связи. Я думаю, что все эти годы - несмотря ни на что - это тело дышало, ходило, оно чувствовало, оно на самом деле каждую секунду было со мной, было моим щитом, было моим домом, было моим храмом.

Мне двадцать восемь. Я делаю первый шаг на ступень храма.