Песнь коростеля

Среди охотников бытует мнение, что коростель - это что-то навроде птицы киви средней полосы. Предпочитает ходить пешком, летать желает только по изрядному принуждению. 

Наверное, так оно и есть. 

Сквозь мою же жизнь коростель проследовал и составил одну из прочных нитей, сформировавших её ткань. 

С самого раннего детства, точнее, с начала осознаваемой и поддающейся воспоминаниям его части, этот невзрачный птах так или иначе заявлял о себе. 

Надо сказать, что несмотря на спорную творческую ценность его песни - она всегда провозглашала если не уже наступившее, то уж точно не за горами находящееся лето, с яростно цветущим белым шиповником, одуряющим ароматом чубушника и нежно-розовым иван-чаем. Провозглашала и будет провозглашать. Это из плюсов. 

Из минусов же - начиная с каждой второй половины мая этот инквизиторский зверь заводил свою шарманку. 

Поначалу я его ненавидел. 

Во второй половине мая окно в спальне почти всегда открыто, и каждый раз, когда я ложился спать в это время - с трепетом ожидал: сегодня? 

- Нет, сегодня пронесло. 

Но эта ночь всегда наступала, так или иначе. 

Солнце упрямо не желало покидать этот мир, ночи становились всё светлее и светлее, и, когда они наконец становились светлее, чем пасмурные колтушские зимние ночи - происходило то, чего я опасался. 

Крэк-крэк, крэк-крэк, крэк-крэк...

И так - всю ночь. Без пауз и отдыха. 

Иногда их было два, в худшие для слуха годы - три. Тогда они заполоняли всё пространство и сознание, особенно попадая в унисон. 

Эти птички, размером чуть больше перепёлки, пижонили перед возлюбленными в том мае, когда все только и говорили, что о взорвавшемся Чернобыле и жуткой неизбежной радиации, когда до каникул оставалось всего ничего. 

Они не обращали никакого внимания на горящий у соседнего посёлка газопровод, заглушая его шум своими брачными песнями. 

Объединение Германии не произвело на них никакого впечатления. Так же как и переименование города, в пригороде которого они бесчинствовали и досаждали этим одному недолюбливавшему белые ночи подростку.

Их не беспокоила подготовка к экзаменам ни в девятом, ни в одиннадцатом классе, равно как и глухи они оставались к первым переживаниям не их любви.

Гордо и неизменно горланили они свои песни, когда я закончил институт и утром, на последних усилиях несгибаемого духа, стремился бросить якорь в надёжной гавани после очередного двадцатикилометрового перехода из города - автобусы, как и по сей день, заканчивали ходить очень рано.  

Лишь однажды, набравшись достаточного терпения и желания, я объявил вендетту своему мучителю.

В ту ночь с благодарными друзьями мы залихватски пропивали мой первый аванс за первую полноценную экспедицию в единственном убогом кабаке на уже построенной улице с первыми за три десятилетия новыми домами. 

По пути в пенаты я сообщил, что просто обязан до утреннего самолёта в далёкий заполярный город увидеть это исчадие ада, мало ли, как там пойдёт. После чего втроём, используя методы флангового охвата и загонной охоты, мы два часа топтали полевую траву. 

Естественно, безрезультатно. 

Инквизитор затихал, менял позицию и, оставаясь невидимым и неуловимым, продолжал издеваться над охотниками, отойдя на пару десятков метров. 

В конце концов, вдоволь извалявшись в траве, покрытые прошлогодним репейником, мы были вынуждены признать поражение и удалиться, несолоно хлебавши. 

Наверное, с этого времени курсы наших с коростелем отношений стали плавно уваливаться под общий ветер. 

Сначала я познакомил с этим певцом лугов жену, которая внезапно появилась в моей жизни. А потом - и детей, что неизбежно следуют за этим событием. 

Но закадычному врагу к этому времени стало приходиться несладко. 

Сначала Колтуши стали застраиваться алчными любителями продать как можно больше дрянных бетонных нор, что продолжается и поныне.

Потом, естественным образом, в этих норах завелось неисчислимое множество обитателей, которым было плевать и на коростеля и на его вотчину: они приступили к планомерному загаживанию полей собаками, бутылками и собой. 

Тогда же появился и борщевик, заполняя собой всё уменьшающиеся площади лугов.

Постепенно поющих коростелей перестало быть больше двух. 

Дуэт продержался ещё с пятилетку, но возможностей у них оставалось всё меньше и меньше - и последние пару лет он всегда поёт один. 

И в том мае, когда песнь не раздастся - придёт время покинуть Колтуши и больше никогда не возвращаться: пьяные майские крики не замечающих коростеля новоколтушан уже и сейчас часто заглушают песнь весны, любви и дома рыжевато-коричневой безобидной птички, предпочитающей прогуливаться пешком. Не так, как все остальные перелётные птицы. 

Этой весной он вернулся и всё ещё здесь.