Порой кажется, что любимым предметом художника во все времена была обнажённая женщина. Но это не так — до XIX века нагих женщин в искусстве практически не было. Почему?
Истоки: нагота в античности
Искусство Европы "выросло" из Античности, и истоки жанра ню следует искать именно там. Работы античных живописцев до нас не дошли, и сильнее всего на живопись Европы повлияла скульптура Древнего Рима и Древней Греции — в основном в римских копиях.
До второй четверти IV в. до н.э. женщин ваяли одетыми полностью или частично: скульптуры посвящали богам, героям, спортсменам, и женщина считалась недостойной права позировать обнажённой для скульптуры богини, а посвятить скульптуру простой смертной — идея настолько абсурдная, что никому не приходила в голову.
Во второй четверти IV в. до н.э. выдающийся скульптор Пракситель нарушил традицию: когда жители острова Кос заказали ему статую Афродиты для святилища, он изготовил два варианта — с одетой богиней и с полностью обнажённой. Заказчики выбрали целомудренную версию, но обнажённая Афродита вскоре нашла новый дом в городе Книд: её установили в открытом всем ветрам святилище так, чтобы скульптуру было видно со всех сторон. В город потекли паломники, нагую Афродиту воспроизводили на монетах и в десятках копий.
Были, правда, и неприятные последствия: гетеру Фрину, позировавшую для скульптуры, судили по обвинению в безбожии — как посмела она позировать для статуи богини? Суд состоялся в 340 году до н.э. Когда защитник понял, что его аргументы не впечатляют ареопаг, он не то сорвал одежды с Фрины, не то подал ей знак, чтобы она сбросила их самостоятельно. Как бы то ни было, увидев, насколько совершенно тело гетеры, суд снял с неё обвинения — согласно античной концепции калокагатии, совершенство тела свидетельствует о совершенстве души.
Затишье: нагота в Средние века
Пракситель создал прецедент: в искусстве Античности, благодаря ему, закрепилась обнажённая женская натура. Однако с христианизацией Европы пришли и новые нормы в искусстве — на тысячу лет телесность вошла в немилость. Обнажённой изображали чаще всего Еву в Райском саду, но её тело было не анатомичным, а условным, обозначающим факт наготы без лишних подробностей.
Возвращение к истокам: нагота в эпоху Ренессанса
Эпоха Возрождения принесла с собой гуманистические ценности, а с ними и возвращение к телесности: Джованни Пико делла Мирандола писал, что Бог поставил человека в центре мира, Леонардо да Винчи проводил долгие часы за анатомическими изысканиями...
Телесность вернулась в искусство, однако с весьма существенными ограничениями: чтобы не быть обвинённым в разврате и безбожии, художник должен был обосновать наготу своих героев. В итоге сформировался своего рода пакт между церковью и искусством: выходящая из пены морской нагая Афродита — символ любви Бога к человеку, нагая Венера на брачном ложе обещает верное супружество и рождение наследников, нагая Ева у древа познания добра и зла соответсвует букве Ветхого Завета.
Отличие богини от смертной женщины, так же, как и основные позы, подсказала античная скульптура: богиня окружена соответствующими ей атрибутами, а главное у неё не растут срамные волосы — её тело гладко, как мрамор. Редчайшее исключение из этого правила — Ева Губерта ван Эйка. Вероятно, таким образом он стремился подчеркнуть греховность Евы.
Даже земных, не божественного происхождения женщин, если сюжет требовал их наготы, изображали скульптурно гладкими — эта условность останется нерушимым правилом вплоть до XIX века. Например, Сусанна — ветхозаветная героиня, которую старцы пытались склонить к греху, угрожая обвинить её в противном случае в прелюбодеянии. На картине Тинторетто она так же гладка, как Венера — лишь скинутые одежды и подглядывающие старцы подсказывают, кто перед нами.
Исключения: светская нагота
Нагих современниц в искусстве эпохи Ренессанса не было: во-первых, немотивированную наготу не одобряла церковь, во-вторых, какая добропорядочная синьора станет позировать обнажённой? Раздеваться перед художниками были готовы лишь ночные бабочки, но, понимая, что у них на это дело монополия, требовали таких астрономических сумм, что художники порой предпочитали пользоваться услугами натурщиков-юношей — эта же практика была распространена и в Античности.
Посмотрите на "Даму за туалетом" ученика Рафаэля Джулио Романо — не характерный для начала XVI века пример картины на светский сюжет: места, где должны расти срамные волосы, скрыты, а фигура выдаёт трюк художника — если мысленно убрать девичью грудь, станет очевидно, что для картины позировал юноша, а лицо писалось с другой модели.
После XVII века картина была распилена на несколько кусков, и голова выставлялась в отдельной раме, а тело в какой-то момент записали, прикрыв голубой тканью. Это, на мой взгляд, красноречиво подтверждает то, что светская нагота ещё долго не воспринималась как норма.
Однако некоторая фривольность в светском искусстве XVII и XVIII веков всё же допускалась: земной женщине дозволялось обнажение отдельных частей тела. В разные времена особой популярностью пользовалась грудь или ягодицы — к последним особенно нежно относились в эпоху Рококо.
Тайная революция: обнажённая маха
Первым революционером, нарушившим все каноны сразу, был придворный художник Карла IV Франсиско Гойя. По заказу премьер-министра и эротомана Мануэля Годоя Гойя написал две картины, одна из которых скрывала под собой другую: в собрании эротического искусства Годоя "Маха обнажённая" отличалась такой революционностью, что её стоило спрятать от посторонних глаз. (Подробнее об этой картине я писала здесь.)
Однажённая маха лишена каких бы то ни было атрибутов божества: ни крылатого Амура, ни морских волн, ни скульптурной гладкости тела. Впервые в истории искусства Европы мы видим обычную женщину с волосами подмышками и на лобке, лежащую на обычной софе, небрежно застеленной простынёй.
Хотя в своё время картина не была широко известна, вскоре настал её час: ей суждено было сильнейшим образом повлиять на искусство второй половины XIX века.
Демарш реалистов: нагота без мифологии
Вплоть до конца XIX века подавляющее большинство картин в жанре ню посвящалось мифологическим сюжетам, но в 1860-е годы начали появляться художники, готовые бросить вызов двуличным традиционалистам. Среди первых следует назвать Эдуара Мане и Гюстава Курбе. Картины обоих провоцировали на скандал и обращались к избитым мифологическим сюжетам.
Так, "Завтрак на траве" Мане отсылает к "Сельскому концерту" Тициана, где два одетых по современной моде мужчины изображены рядом с двумя обнажёнными женщинами, — вероятно, нимфами. Мане сделал то же самое: усадил одетых по-современному мужчин рядом с обнажённой, — и этим вызвал скандал.
"Олимпия" тоже возмутила публику: композиция, отсылающая к "Венере урбинской" Тициана, не могла смягчить зрителей, перед которыми предстала современная парижанка с волосатой подмышкой, да ещё и не соответствующая господствующим представлениям о красоте.
Как и Мане, Гюстав Курбе взял за основу известный мифологический образ — Афродиту в пене морской. Но на его картине "Женщина в волнах" именно женщина — обычная, земная, с отнюдь не гладким божественным телом. Курбе настаивал на том, что искусство должно быть реалистичным, должно изображать только то, что мы можем увидеть собственными глазами. Пожалуй, самое известное проявление этой позиции — "Происхождение мира".
Судьба "Происхождения мира" похожа на историю "Махи обнажённой" — картина была написана для турецкого дипломата Халил-Бея и 115 лет хранилась в тайне, прикрытая невинным пейзажем, переходя из коллекции в коллекцию, пока в 1981 не прописалась в Орсе.
Вслед за Курбе и Мане потянулась длинная вереница художников, которые так же, как они, запечатлевали окружающую действительность и писали живых, материальных женщин уже без всяких мифологических оговорок. Вот женщина готовится к банным процедурам, вот она причёсывается, вот штопает бельё, вот стоит в очереди на медосмотр. Именно в конце XIX века в искусство начали уверенно входить женщины — вместо богинь, безраздельно властвовавших с XV века.
Последний оплот: ориентальная нагота
Однако до XX века материальная, не прикрытая мифологией, нагота в искусстве оставалась в той или иной мере маргинальной. Курбе, Мане, Ренуар, Ван Гог, Лотрек и другие были далеки от академической среды, а именно Академия Художеств диктовала правила, определяла вкусы большинства, проводила ежегодные Салоны.
В начале XIX века мода на ориентализм принесла новое обоснование наготе — античную мифологию дополнили ориентальные сцены. Изображение современных горожанок в неглиже всё ещё считалось неприемлемым, но одалиски в гареме восточного султана и рабыни на невольничьем рынке создавали дистанцию, сравнимую с мифологической — одалиска так же далека от Парижского Салона, как и Венера.
Тела у всех этих восточных красавиц были, конечно же, скульптурно гладкими. Невольница с картины академиста Жерома, кажется, только вчера была в салоне эпиляции. Да и турчанки титана академизма Энгра, по-видимому, постоянные клиентки подобных заведений.
Стоит отдельно отметить Густава Климта: начав с академизма со всеми его условностями, он со временем отказался от него, возглавил Венский Сецессион и вошёл в историю как мастер шокирующе натуралистичных женщин и одновременно невероятно эфемерных женщин. Картина "Голая правда" стала его манифестом: живая жизнь больше не намерена прикрываться античными образцами, она готова безо всякого стыда покорять искусство. А если это кому-то не нравится, — что ж, нравиться многим — зло.
Долой условности: нагота в XX веке
К началу XX века академическая нагота — скульптурно гладкая и далёкая от повседневности — стала исчезающей натурой. Искусство отвоевало право на свободу: череда сменяющих друг друга стилей (Ренессанс — Маньеризм — Барокко — Рококо...) прервалась, и арт-сцену наводнило обилие измов, развивающихся параллельно.
Свобода формы принесла с собой свободу содержания и свободу наготы во всём её многообразии — и мифологической, и ориентальной, и очаровательно бытовой, и отталкивающе физиологичной. Конечно, эксцессы были. Так, в 1917 году полиция закрыла выставку больших обнажённых Амедео Модильяни, мотивируя свои действия тем, что у "этих голых" растут "срамные волосы". Но эволюцию искусства было не остановить.
Пожалуй, лучшим завершением этого беглого экскурса в историю жанра ню будут картины представителя немецкого модерна Франца фон Штука и чешского мастера Франтишека Купки (до того, как он ушёл в нефигуративную живопись). На обеих — те же античные богини, что веками вдохновляли художников Европы, но богини современные, освобождённые от былых условностей. Худенькие и пышные, со срамными волосами, некогда отличавшими живую женщину от божества...
Пройдёт ещё немного времени, и тот же раскрепощающий маршрут возьмёт сама жизнь — след в след, в попытке догнать искусство.