«Необычайная серьезность японского жизненного идеала маскируется представлением, что это всего лишь игра

«Необычайная серьезность японского жизненного идеала маскируется представлением, что это всего лишь игра. Язык сохраняет это представление в asobase-kotoba, то есть в учтивой речи, дословно — игровом языке, употребляемом в разговоре с лицами более высокими по своему статусу. Высшие классы предположительно, чем бы они ни занимались, делают все играя. „Вы прибываете в Токио“, произнесенное с учтивостью, в буквальном переводе звучит как „Вы играете прибытие в Токио“. Подобным же образом „Я слыхала, что Ваш отец умер“ превращается в „Я слыхала, что господин Ваш отец сыграл, как умереть“. Высокопоставленная персона видится на такой высоте, где ее поступками движет лишь желаемое ею самою удовольствие.»

Так написал Йохан Хейзинга в Homo Ludens. С поправкой на тогдашний уровень лингвистики, я не уверен, что японцы именно удовольствие имели в виду. Чем выше персона, тем ближе она к Небу. Самая высокая персона, Император, является ставленником Неба, воплощённым божеством. Посредником между Небом и поддаными на Земле.

Поэтому если уж само Небо играет, то и чем более персона высока, тем более открыто она реализует игровой контекст, в отличие от простолюдинов, верящих в полную серьёзность своего существования. Чудо в том, что сам язык формировал и удерживал этот игровой контекст из второго квадранта Уилбера. То есть, не только персона удерживала игровой контекст от первого лица, не только воспринималась таковой от третьего лица, но и в разговоре во втором лице собеседник непрерывно актуализировал игровую сущность внутри самой высокопоставленной персоны. «Я вижу, что ты играешь, и закрепляю право на это в самих словах, которыми я с тобой говорю.»

Язык искусно формирует реальность.