Во вступлении мы начали говорить о «Маленькой трилогии»: «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви».
Если бы у меня уже не было придумано хорошее название, то эту часть я бы назвала так:
Два нелепых пилигрима, или Единство противоположностей, или Один курит, другой принюхивается
Один пилигрим небольшого роста, полный, молодой. Второй -- высокий худой старик.
У одного нелепая двойная фамилия. У другого нелепый двойственный вид (лысый с чёрной бородой до пояса).
У одного длинная борода. У другого длинные усы.
Одного называют по имени отчеству. А второго только по фамилии.
Один рассказывает про фрустрацию (сужение, избегание внешнего, поиск счастья во внутреннем мире) в сарае. Другой -- про аддикцию (расширение, поиск счастья во внешнем мире, так называемое «мещанское»), порывался в поле, но начался дождь.
Один «лежал внутри на сене, и его не было видно в потемках» (первая сцена). Второй в этот момент «сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна».
Того, который рассказывает про аддикцию (про брата, мечтающего об усадьбе), всё время «несёт» в рассуждениях. А тот, который про фрустрацию (про Человека в футляре), всё время его строжит, «спать пора», «Это вы уж из другой оперы», «будет вам!» -- кричит ему, когда тот увлёкся купанием на мельнице. Потому что с кем поведёшься, от того и наберёшься. И, в принципе, люди пообщавшись с кем-то уже не те, что раньше, а чуточку другие. Люди друг другом наполняются, хотят они этого или нет. А если повезёт, наоборот, убирают всё лишнее и вместе грустят или радуются – и этим вносят вклад в банк мировой чеховской души. Радуются, потому что чувствуют общность друг с другом. Грустят, потому что чувствуют разобщённость с другими.
И вот они бродят по селу Мироносицкое, с одного конца на другой, и обмениваются своими диалектическими противоположностями, и все там друг друга знают и героев, о которых рассказывают друг другу, участники беседы тоже знают. И началась трилогия с лунной ночи, а закончилась: «Пока Алехин рассказывал, дождь перестал и выглянуло солнце». В общем, весь мир в одном флаконе.
Сначала один рассказывает про Человека в футляре, а другой не может уснуть – растревоживается: «Иван Иваныч все ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку». Затем второй рассказывает про брата, и другой уже не может уснуть – растревоживается: «От <…> трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и все никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах». Каждому для полной картины мира не хватало своей противоположности. Ну или, один курит, другой принюхивается.
И вот в конце трилогии они синхронизировались: «Пока Алехин рассказывал, дождь перестал и выглянуло солнце. Буркин и Иван Иваныч вышли на балкон; отсюда был прекрасный вид на сад и на плес, который теперь на солнце блестел, как зеркало. Они любовались и в то же время жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи. Оба они встречали ее в городе, а Буркин был даже знаком с ней и находил ее красивой».
Но вывод они делают о внешней жизни. Брат из рассказа «Крыжовник» не прав, потому что «человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар». Буркин утверждает, что после смерти Человека в футляре, не стало лучше, потому что «сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет!» Про Алехина думают, что у себя в имении он как белка в колесе, а где-нибудь ему было бы лучше. В то время как сами говорили: «А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт, – разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор – разве это не футляр?»; «Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не разрешенная вполне; не стало лучше». Им нигде не лучше. От себя не убежишь. Они вроде и понимают, нет, не понимают, у них нет хорошей рефлексии, -- ощущают! – ощущают, что жизнь какая-то механическая, но выводы всё время о том, что может смазать её каким добрым делом, чтобы не скрипела? а? а потом идейкой шлифануть?
Если вам нравятся мои тексты, вы можете поддержать меня донатом здесь.
Спасибо за внимание.