Долог июньский день. Утомителен, тяжел путь без дороги: лога да горы, реки и речушки, болота, да всюду лес. Лес без конца и без края. Есть и дороги, да петляют они от рудников к заводам да в лесосеки. Держись от них подальше. Попадешь на рудник – припишут к заводу, там и живи. Горько ли сладко ли, а не уедешь, коли попал в списки работных людей.
Есть и прямая большая дорога за Урал. Да ведь не пойдешь и по ней. Опасно. Ходят там облавами оказии. Вылавливают беглых и разный бродячий люд. Нужны заводам рабочие руки. Гонят по этой дороге этапы каторжников в Сибирь. Ведет дорога и туда, куда манит отдельных путников, на восток. Идут они стороной, но держатся вблизи этой дороги. Так лучше: не крутить, не петлять, не делать больших окольных обходов, и не теряется направление.
От беглых каторжан, да бродяг прошла молва о привольном житье за Уралом, на вольных наделенных землях. Потянулись туда смельчаки, да те, кому становилось невмоготу от притеснений помещиков и заводских управителей. Туда же шли и двое наших путников, сбежавшие крепостные графа Шувалова с правобережья полноводной Камы.
Давно идут путники. Далеко осталась родная Кама. Позади и Уральский хребет – горы с дремучими хвойными лесами, рудными копями в логах и на предгорьях, да с заводами у подножья гор в долинах рек. Обошли стороной Екатеринбург и дальше шли стороной слева от большой дороги. Все чаще хвойные деревья стали сменяться лиственными. Попадались большие поляны с густыми травами пышными. Привольные места. Изредка попадались небольшие деревни с угрюмыми кержаками. Графских здесь уже не было, все государственные.
Кончился сплошной лес. Путники вышли на большое плесо с перелесками да кудрявыми кустами черемухи. Скоро обозначилась елань – большим увалом с пологими уклонами в обе стороны: налево к северу и направо к юго-востоку. С обеих сторон виднелись низины, похожие на урочища или долины рек, а за ними синели леса. Сама елань, как намывная коса, тянулась далеко на северо-восток, похоже кончалась там, где соединялись в одно обе долины.
Путники остановились, осмотрелись кругом, полюбовались столь красивой местностью, которая их окружала. Мужчина сказал: «Ну, Аннушка, притомились мы. Давай отдохнем. Да и будет на нашенский день. Заночуем здесь, а завтра будем думать, куда дальше». С этими словами отошли к перелеску, сняли мешки с плеч, прислонили их к березке и сели тут же на траву. Женщина совсем еще молодая, лет двадцати, спросила: «Сколь ишшо иттить-то нам, Борисушко?». Второй путник – мужик лет тридцати-тридцати пяти, высокий плечистый сосредоточенно смотрел перед собою то в землю, то вперед. Помолчав немного, снял порыжевшую войлочную шляпу, глянув на свою спутницу, сказал: «Далёко ишшо, Аннушка! Ох, как далеко!». После некоторой паузы продолжал: «Аль занедужилось?».
«Боюся, не дойду я туда с тобой, – ответила Анна, – чай сам знашь, ведь седьмой месяц уже, плоха тебе товарка из меня в таку-то дорогу. Уж надо бы остаться где нето при заводах али в деревнях где, у тех хоть кержаков. Там дале-то, поди, и деревень-то не увидим. Живут же люди и мы, поди, прожили бы без Сибири».
«Не горюй, Аннушка! Не брошу поди тебя, не оставлю на полдороге-то. А на заводах да рудниках не житье. Одному дак податься бы в ватажники – один конец. А без тебя-то куда я?». «Теперь нам бы Камышовый лов обойти. Острог такой есть, говорят, на этом трахте. Впереди он и, видать, недалеко уже. Кругом его болота, камыш да лес. Дорога только одна, в сторону не свернешь. Вот там и ловят всех, кто бы не шел, не ехал. А там спросы да расспросы: кто да куда, да по че? Ну и застрянешь. Обойти его надо, хоть и далеко, а надо. Да вот как лучше – надо подумать. Атам дале-то живи, где хошь! Земли да лесов не меряно, не считано. Помещиков нет. Все государственное. Земля-то, говорят какая – родит сам десять да боле! Да, далеко! За месяц – два, что тебе осталось – не дойдем». Ну зазимуем где нето. Свернем в глуху сторону, выкопаем землянку. Будем рыбу ловить, бить зверя. Ребеночек народится, подрастет, а там будем живы да здоровы, снова пойдем на восток, на черны царски земли[1]. Что-то и я притомился сегодня. Давай, коли так, заночуем здесь, а там поутру будет видно. Не тужи, Аннушка, не пропадем! Жили мы не сладко у Шуваловых[2]. Ушли. А на рудных копях, да на заводах – еще хуже. Хуже той жизни не найдешь! Ворочаться не станем».
Борис проснулся, когда солнце только взошло над далеким горизонтом. Аннушки рядом не было. Борис встал, осмотрелся и снова сел на примятую траву. Аннушка шла из-за кустов с пучком спелой земляники. «Набрала земляники, поедим с сухариками», – сказала. Борис неодобрительно сказал: «Че ты по росе-то ходишь? Куда торопишься, разве не успеется? Обувка-то смотри вся растрепалась. Ладно! Садись. Пождем пока роса обсохнет, да поедим пока, чем бог послал. Водички нигде не видела? Пить хочется. Кругом мокро, роса, а воды нет». Аннушка присела, развязала мешок, достала сухари из ржаного хлеба. Провела сухарями по росистой траве: «Пусть немного отмокнут от росы, а то зуб не берет». Положила влажные сухари на мешок, улыбнулась: «Ох, Борисушко, что я насмотрелась-то! Там за трактом-то степь, а за ней горы, какие-то белые. Дальше лес, а в низине ближе борок на пригорке, кругом вроде болото. Вот бы нам на островке таком и зазимовать. Река, поди, есть. Долина ведь, урочишшо. Опять же и от тракта далеко, верст, поди, семь-восемь… Болото, камыши, кто нас там искать станет? Может и добры люди живут: не мы одни ишшем вольно-то житье. Посмотрел бы ты сам, Борисушко. Говорил ведь вчера: зазимуем де. Больно поглянулось мне с издалека-то».
Солнце и легкий ветерок быстро согнали росу. Трава на открытых местах совсем просохла. Путники тронулись дальше. «Знаешь, Аннушка, – сказал Борис, – давай пройдем вон туда по-за кустами, там, вроде, самое высокое место, поосмотримся кругом и на твою горушку поглядим. Может еще что увидим». За кустами шла степь, поросшая ковыльной травой, татарником, лопухами, гранаткой. Путники шли по едва заметному подъему, держась возле кустов. Приближались, казалось, к самому высокому месту. Обогнув рощицу осинника, окаймленную по опушке кустами черемухи, неожиданно натолкнулись на бородатого мужика, сидевшего в тени с трубкой в зубах и топором за поясом. Оторопели. Сидевший тоже встрепенулся и поспешно поднялся. «Здорово, добрый человек!» -проговорил Борис, остановившись в пяти шагах от незнакомца. «Што за люди? Откуль?» – вместо приветствия спросил строго незнакомец.
«Дальные мы. А ты, видать, мил человек, тутошный. Может покажешь нам дорогу?». «Отчего не показать, да знать бы куды идете».
– Новоселы мы, мил человек, сказать прямо, ишшем поселиться бы, где привольно живется, да пашню раскопать, огород. Нас вишь семья. Сказывают в Сибири где-то есть таки земли и пашни, и лес, рыбная ловля, охота – и все без господ.
– Сибирь, говоришь, помолчав, сказал бородач. Далека она, Сибирь-та, а вы, я вижу, далеко не ходоки. Жена-то, чаю, на сносях. А тут чем бы тебе не житье. Земля-то – вон она округом не пахана, не копана и лесу хватает. А господа тут хоть и есть да так, без душ. Души-те тут государственные[3]. Да ты, чай, сам с головой, выбирай че хошь. Да только не ходите близ острога за Камышами, во-он там…, показал незнакомец на восток. Словят вас, да и отправят к своим хозяевам, али на заводы. Знать поди, как «сладко» там, коли в Сибирь путь держишь.
– Как нам Камышовый-то острог миновать? – вмешалась Аннушка, – слева али правее? Вроде правее-то сподручней? а может тут, где около вас поселиться, да и пожить пока.
– Да ить оно и просто, да не просто. Старосту одаришь – поселишься, сойдешь за старожила, а не то по этапу[4] отправят, как всех пришлых. А коли нечем одарить, так иди куда-нето в глухой угол, да и живи. Обжитое новое место в описи занесут, тогда уж никто и не тронет. Туточки вот за бором, – показал мужик на север, – наша Калинова, а вот туда, – показал на юг за еланью, – поди, живой души нет. Иди да живи, а хошь к людям – просись у старосты. Упреждаю – без подарков не суйся. Голытьбу не любят. Иной, вишь, придет тише воды, ниже травы, а глянь нашкодит, да и был таков. А Камышловый острог легче обойти сюды, по праву сторону.
Бородач достал из-за пояса топор, выбил о топорище трубку, положил ее в кисет со шнурочком, заткнул за пояс. Топор положил на плечо и, трогая правой рукой шапку, сказал: «Ну – с богом вам, а мне пора. Прошшайте».
С этими словами бородач неторопливо пошагал в сторону своей Калиновой. Проводив глазами фигуру поселенца с Калиновой, путники переглянулись. Борис сказал: «Ну что, Аннушка, человек нам попал какой хороший да рассудительный, придется нам видно дорожку менять: дальше около тракта итти нельзя. Надо взять в сторону». «Ну вот и пойдем, поглядим на тот борок, утром-то я видела там, в правой стороне. Нам ведь, кажись, туда и надо, чтобы вправо-то взять…», – сказала Аннушка. Пошли.
Перейдя осторожно Сибирский тракт, обсаженный здесь березами по указу царицы, как и всюду, где он проходил по открытым местам, перед путниками открылась панорама широкой долины. Широкий увал-елань, близ хребта, которого проходил тракт, шел к низине ровным широким, еле заметным на глаз склоном к югу. Склон версты через две-три упирался в кудрявый перелесок. Дальше шла низина речной поймы, зеленеющая в лучах солнца зарослями камыша и кустарника. Посреди над поймою высилась рощица хвойного леса – борок, который резко выделялся темным пятном на фоне лиственных зарослей и травы. Борок был небольшим, не более полуверсты в длину. По обе стороны борка, насколько хватал глаз, зеленым ковром расстилалась низина с болотами да лугами. За лугами зеленел лес, виднелись холмы белесыми пятнами среди лиственного леса. Влево от борка возвышенность за поймой снижалась и тонула в пойме, уходившей куда-то к востоку. Вправо от борка холмы несколько повышались, отступали еще дальше и, делая большой полукруг, как бы подковой очерчивали низину поймы, поворачивали на запад и далеко в синеющем мареве сливались с массивом лесной дубравы, из которой путники выбрались накануне.
Залюбовавшись видом природы с возвышенности, остановились. «Смотри, Аннушка, и впрямь привола, тут кругом. Сердцу любо! А борок, борок-то какой! Сад, да и только. И земля-то здесь черная! Хлеб будет родить, рожь, пшеницу. И место открытое, от леса расчищать не надо, а прямо хошь распахивай, лишь бы соха да тягло».
«Борисушко, пройдем через тот борок. Поди, что там и не живет никто. Экой ведь сад! Вот бы там жить, да коровушку держать, да овцу. Привола. Пойдем, Борисушко, вон туда, чуть левее-то вроде повыше место, может и переберемся через болото».
Подойдя к перелеску версты через две ниже тракта, убедились, что перелесок небольшой. Береза, осина, черемуха, заросли, увитые хмелем, располагались по овражкам, широким ложкам и пригоркам. Отлогий спуск елани неровной пересеченной местностью спускался в низину. Выбрав направление, путники шли прямо на борок извилистыми невысокими гривами с протоками между ними. В протоках и ложках было сыро, но под ногой твердая земля, покрытая тонким слоем мха, поросшая местами осокой и камышом. Под самым борком с полверсты места шли болотистые, камыши были гуще и грунт слабый качкий. Перейдя небольшую речку, вышли на сухой пригорок, на котором сразу же начинался борок. Признаков жилья нигде не было заметно. Путники обсушились на солнце, поели сухарей с водой и пошли осматривать борок. Борок был сосновый густой, сосны высокие прямые как свечки. На востоке он заканчивался крутым спуском к речке в форме подковы, обращенной выпуклой стороной на восток. Внутренняя часть «подковы» представляла собой равнинку с озерцом посередине, а затем между концами подковы плавно ровным уклоном спускалась к западу в низину, дальше шли камыши, зыбкое кочковатое болото.
Обойдя несколько раз весь борок, Борис с Анной полюбовались на озеро, наполненное чистой водой, спустились к речке. Речка была не глубока и извилиста. Она подходила к борку с юга, а затем, упершись в крутую грудь берегового обрыва под борком, плавно повернула на восток, вскоре, встретив лысые увалы, повернула на северо-восток и пошла петлять по низине. Речка была шириной саженей пять-шесть, не глубокая омутистая, местами и глубина не доходила выше колен. Под самым обрывом у борка было глубоко, должно и рыба водилась. Это было видно потому, что мальки руном вились на отмели. Борис решил порыбачить, проверить рыбное ли место. Вырезав ивовую вицу, очистил ее от веток. Борис достал из походного мешка удильный крючок, леску и быстро соорудил удочку. Вместе с Аннушкой, взявшись за концы длинной холщевой портянки, провели ею по дну отмели с водорослями, поймали несколько пескариков и вьюнков. «Ну вот, есть и наживка, а теперь посмотрим, какая рыба в омуте под кручей, – сказал Борис.
Поймав десяток окуней, Борис был доволен. Сварили в котелке уху, вдоволь поели и вновь поднялись на горку. «Ну что, Аннушка, может и впрямь нам тут поселиться пока. Место глухое, кругом болото. В реке рыба какая ни на есть водится. Все уха будет. Может, зимой зайчишек наловим, вот нам и мясо. Хлеб пока с Калиновой добудем, а там и своя рожь вырастет». «Согласна я, Борисушко, да рада как. Больно здесь хорошо. Двое нас, будем оба работать, не замрем с голоду. Доставай топор, делай черенки к заступам, будем копать вот тут в крутике землянку. На полдень окошечко сделаем. Ав низине на берегу огород скопаем и пашню, а там гляди и избу из бревен срубим: лес есть. Картошки бы посадить, до осени еще выросла бы. А другие семена я попасу до весны, разе лук-бутун посадить теперь?».
Так вынужденный выбор жилья был сделан. Сильные руки, свободный труд на себя, воля двух людей, искавших свободы и свободные земли, положили начало новому поселению к югу от Камышлова. Называли его Борисовы горушки. Позднее, по государственной регистрации было дано название – деревня Борисова. Спустя два столетия деревня Борисова значилась крупным населенным пунктом Калиновской волости. В округе ее знали и звали просто Горушки (деревня на горушке). (Написано 06.07.1957 г., г. Молотов, П. Х. Ширяев).
[1]Земли, находящиеся в государственной собственности.
[2] Судя по тексту, речь идёт о представителях русского дворянского и графского рода, вошедшего в избранный круг высшей аристократии после дворцового переворота 1741 года, в котором его представители сыграли ключевую роль. Все графы Шуваловы после Октябрьской революции эмигрировали. Носители фамилии в современной России происходят от мещан и/или бывших крепостных своих знаменитых однофамильцев.
[3] Государственные крестьяне – особое крестьянское сословие в России XVIII – XIXвв. Г. к. жили на казённых землях и, пользуясь отведёнными наделами, были подчинены управлению государственных органов и считались лично свободными.
[4] По этапу – фразеологический оборот обозначающий принудительную транспортировку заключенных (осужденных и/или подследственных) или ссыльных; путь следования заключенных (ссыльных) к месту заключения или ссылки; партия транспортируемых заключенных (ссыльных).