Любимые зрителем номера Геннадия Хазанова давно вошли в золотой фонд советского и российского юмора и сатиры. Однако не только его путь к успеху, но и сама жизнь часто складывалась непросто. По какой причине в 1980-х артист едва не лишился профессии? Почему в конце 1990-х принял решение покинуть концертную эстраду? И кто поддерживал Хазанова в самые трудные минуты жизни? Об этом в новом выпуске «Судьбы человека с Борисом Корчевниковым» на телетанале «Россия 1».
«Я не знал своего отца, хотя одно время мы с ним жили не просто в одном доме, а даже в одном подъезде. Но все это я выяснил, когда его уже не стало», — признался однажды легендарный артист Геннадий Хазанов. Геннадию Викторовичу недавно исполнилось 75. Но для зрителей и его преданных поклонников будто вчера появился на сцене его правдорубец попугай с призывом про тигра, которому недодают мясо. Или робкий, но обаятельный студент из кулинарного техникума. Он сам успел поработать на заводе, пройти через отказы во всех театральных вузах Москвы, прежде чем начал свой непростой путь к успеху на сцене. Может, дело было в настойчивости Геннадия Хазанова и вере в себя или в том, что еще с детства он понял, кем хочет стать, когда увидел выступление великого Аркадия Райкина? Геннадию Хазанову везло по жизни на знаковые встречи. Сам Леонид Утесов однажды спас начинающего артиста от «волчьего билета» в профессию, а потом даже стал свидетелем на его свадьбе. Сегодня в это трудно поверить, но мама красавицы Златы, в которую влюбился Геннадий Хазанов, совсем не верила в успешное будущее своего зятя и была против романа своей дочери с ним. Поэтому свою состоятельность как артиста Геннадию Викторовичу пришлось доказывать не только зрителю, но и теще. Через несколько лет у молодых супругов родилась девочка Алиса. Дочка сумела воплотить папину мечту о балете, когда окончила хореографическое училище и стала танцевать на сцене Большого театра. А сегодня Геннадий со Златой счастливые дедушка с бабушкой. Многие годы Геннадий Викторович Хазанов возглавляет Московский театр эстрады, снимается в кино, работает на сцене. Его голосом не раз разговаривали персонажи любимых мультфильмов.
— Аркадий Исаакович Райкин решил вашу судьбу?
— Он сыграл главную роль в определении моей мечты. С самого начала школьного обучения я решил, что буду танцевать на сцене Большого театра. Заставил маму повезти меня на приемные экзамены в Московское хореографическое училище, и первый тур был посвящен отбору поступающих по физическим данным. У меня на этом все закончилось. Комиссия увидела мои физические данные. Мне был задан вопрос: как я такой худой собираюсь балерину переносить с места на место? Несмотря на небольшой возраст, видимо, был наглым не по возрасту. Я сказал, что у нас в стране равноправие, и она меня может носить с таким же успехом. Короче, меня освободили от дальнейших испытаний. Это была травма чудовищная, я думал, жизнь моя закончилась.
— Цискаридзе тоже был худым в 10 лет.
— Он приехал уже со своим балетным бэкграундом. Кстати, он учился в одном классе с моей дочерью и, будучи маленьким мальчиком, приходил к нам в дом, садился за стол. Моя жена угощала всех детей. Он ел, практически не останавливаясь, и, видимо, наел такую фигуру. Дело в том, что мне так решили скрасить отрицательный ответ. Дело не в том, что я худой был, я по совокупности не годился никак. Расстроился я очень. Вернувшись домой, стал думать: как же мне дожить оставшуюся часть жизни. И тут по телевизору вижу спектакль Ленинградского театра миниатюр «На сон грядущий» и впервые увидел Райкина.
— Это был телевизор в вашей коммунальной квартире КВН-49.
— Да, это был 1958 год. Я увидел Райкина по телевизору и решил: ну вот моя дальнейшая судьба. Никогда никем другим не хотел стать.
— Вам было тогда 13 лет. Что с вами тогда произошло, это можно сформулировать?
— Это какая-то магия была. Мне нравилось абсолютно все. Мне казалось, что это выразительно, интересно, обаятельно. Это счастье, что в 13 лет я именно этого артиста взял себе за маяк, за ориентир. В декабре 1987 года его не стало. За два дня до этого я вернулся из гастрольной поездки по Соединенным Штатам. Я привез для него лекарство, позвонил его дочери, Екатерине Аркадьевне, она сказала, что папа лежит в реанимации. Наверное, лекарства уже могут не понадобиться. Так все и произошло. Мне повезло в жизни: я встретил человека, который на меня обратил внимание, очень тепло ко мне относился.
— Как вы встретились с Райкиным?
— Произошло это в день моего 15-летия. Я сбежал с уроков и поехал по адресу: Большая Бронная, 6. Там находился Московский дом художественной самодеятельности. В этот день у Райкина была встреча с самодеятельностью Москвы. Когда встреча закончилась, я побежал на улицу и подошел к «Волге», на которой он приехал. Он подошел к машине и стал разгребать снег на лобовом стекле. Я сказал ему, что я московский школьник и очень хочу посмотреть его спектакль. Райкин дал мне номер телефона, который я помнил всю жизнь. Через день-два в школе во время большой перемены зашел в учительскую и спросил, могу ли я позвонить. Они остолбенели и сказали: «Ну иди звони». Вы бы видели, с какой гордостью я шел! У меня ничего, кроме презрения, эти учителя не вызывали! «Как я ними в одном помещении нахожусь? Как они не понимают, с кем они имеют дело?» Я набрал номер, к телефону подошла жена Райкина, потому что Райкин к телефону сам никогда не подходил. И я, чтобы обрадовать учителей, задал вопрос: «Это номер народного артиста РСФСР Аркадия Райкина?» И я посмотрел на учителей… В общем, я договорился, когда я приду на спектакль. Гордо закончил разговор, поблагодарил учителей за предоставленную возможность и пошел заниматься уроками, которые мне были глубоко неприятны: зачем мне было учиться? Я Райкину по телефону звонил!
Короче, я приезжаю на площадь Маяковского, где находился в тот момент Московский театр эстрады. Мне сказали, чтобы я приехал к половине седьмого. Спектакли начинались в 19.30. Чтобы не пропустить Райкина, я приехал без четверти пять. А холодно было, ветер дул, снег шел. Мне все время казалось, что я Райкина пропустил. Наконец подъезжает «Волга», Райкин за рулем. Они с женой выходят из машины, я подхожу, представляюсь. Жена на меня смотрит и говорит: «Ой, что же ты не сказал, что ты такой маленький. Тебя не пустят на вечерний спектакль». Тут я понял, что шутки закончились. Я дал слезу, она увидела плачущего мальчика и сказала, что меня проведут. Я успокоился сразу. Меня провели и посадили на стуле рядом со сценой, сказали: «На этом стуле будет сидеть Райкин между номерами, когда будет отдыхать. Так что ты, как только Райкин будет идти к стулу, сразу вставай, уступай место». Хорошо. Но беда была в чем: когда заканчивали играть миниатюру, закрывался интермедийный занавес, и я Райкина не видел. Когда наступил антракт, Райкин меня спрашивает: «Тебе понравилось?» Я сказал: «Очень. Но я половину не видел». Тогда Райкин дал распоряжение, чтобы меня посадили в оркестровую яму. Начинается второе отделение, в оркестровую яму приходит дирижер, оркестр встает и в этот момент вместе со вставшим оркестром на стуле появляется фигура: я встаю на этом стуле, чтобы мне было лучше видно. И он, не раздумывая, дирижерской палочкой бьет меня по голове. Сильно… Это был мой спектакль, я получил огромное удовольствие, и с этого началась многолетняя — сказать дружба? Это будет очень нехорошо с моей стороны, нагло, нескромно. Но должен сказать, что всю свою жизнь я испытывал очень большое тепло, исходящее в мой адрес от этого человека.
— Вы говорите про тепло. А прежде вы сказали слово «ориентир». Он для вас был и остается в профессии, мне кажется, что даже чуть-чуть больше. Не будет громко звучать, если сказать, что Райкин вам в чем-то заменил отца, которого у вас никогда не было. И ваше детство прошло в коммунальной квартире.
— Квартира, в которой я вырос, была нормальной классической коммунальной квартирой. Не густонаселенная, была соседка с мужем, и я хорошо их помню.
— Это та соседка тетя Груня, которая, как потом оказалось, написала донос на первого мужа вашей мамы?
— «Не суди да не судим будешь», но ради справедливости надо сказать, что такое было время в стране, и чем она руководствовалась, когда писала донос, мне сказать трудно. Возможно, страхом за свою собственную жизнь. Но это действительно было так. Естественно, я этого не знал. Узнал в 90-х, когда ее уже не было в живых. Тем не менее, это сильно повлияло на жизнь моей матери. Очень тяжело отразилось на ее здоровье, на психике. Но что делать? По этому доносу в 1938 году он был расстрелян, и через 19 лет пришла бумага, в которой сообщалось, что он посмертно реабилитирован. Мама получила за расстрелянного мужа двухмесячный оклад. Это была компенсация за жизнь.
— Тем не менее, вы соседку всегда вспоминали как милую, хорошую женщину. Как открылось, что именно она написала этот донос?
— К моей маме приехала из Германии дочь ее подруги. Эта женщина получила доступ в архивы бывшего КГБ. Роясь в документах, она наткнулась на эту бумагу, сделала ксерокопию и привезла маме показать эту бумагу. И мама мне ее показала.
— Когда вы прочитали донос, вспомнили эту женщину, которую знали, любили — это у вас сложилось в голове?
— К старости становишься менее категоричным. Конечно, шок был сильный. Я вырос в квартире, много времени провел в комнате этой женщины, она меня очень любила, баловала. Но, тем не менее, факт остается фактом. Это скорее говорит о времени, в которое эти люди жили. Я никого ни в чем не обвиняю. Могу только ужаснуться и сказать, что на мою долю выпало относительно спокойное время, счастливое, хотя и моя жизнь состояла не из одних аплодисментов. Но все-таки ничего близкого, что пережили люди, жившие в нашей стране в 30-е годы, — ничего подобного не было.
— А своего отца родного вы судили когда-то внутренне?
— Нет, он был для меня нереальной фигурой. Я знал, что где-то есть человек, который является моим отцом. Но я его никогда не видел, никогда не общался — что я могу против него иметь? Он даже не был зарегистрированным мужем моей матери. Какие претензии могут быть вообще?
— Что отвечала мама, когда вы спрашивали?
— Никогда не спрашивал. Никогда с матерью по этому поводу не беседовал. Это была табуированная тема. Однажды в 80-м году я получил письмо, там была фотография какого-то человека в военной форме, на обратной стороне надпись: «На этом снимке отцу столько лет, сколько вам сейчас». Я эту фотографию показал матери и спросил: «Это мой отец?» Она сказала «Да». Оставила у себя эту фотографию, и больше я ее никогда не видел. А потом я узнал, что эту фотографию мне послала его жена, которая жила вместе с ним со мной в одном доме.
— С отцом, которого вы никогда не видели, жили в одном доме?
— Так получилось, что я в конце 1982 года получил квартиру, а до этого жили на Якиманке с моим биологическим отцом. Но я об этом не знал. А он знал, что я живу в этом доме, он не мог этого не знать, потому что я в то время уже был довольно известным артистом. Я знаю, что он занимался цветным телевидением, стоял у истоков нашего телевидения. Часто думаю о том, как у него хватало выдержки не подойти ко мне, когда я встречался с ним в одном доме. Мне непонятно, сколько моральных сил могло стоить человеку знать, что я иду мимо, причем иду не один, а с его внучкой…
— Как вы думаете, почему он не подходил?
— Думаю, он очень боялся скандала со стороны своей супруги. Думаю, она была женщина суровая. Они познакомились на фронте. Она ему, видимо, выговаривала о его связи с моей матерью. Короче, он был, видимо, очень придавлен в этом смысле ее наездами.
— Но, с другой стороны, видите, она прислала вам фотографию. Может, его жена против-то не была? Может, он боялся другого — вашей реакции?
— Может быть, не могу сказать. Я ни в чем не могу быть уверен. Думаю, прежде всего, боязнь обострения ситуации внутри семьи. А может, боялся наткнуться на грубость и резкость с моей стороны. Или боялся быть уличенным в каком-то меркантильном интересе.
— Если бы он подошел, как бы вы себя повели?
— Знаете, он же мне по существу стал чужим человеком. Что мне с ним обсуждать? Претензии предъявлять? Жалеть его? Жаловаться? А зачем эта встреча вообще нужна, если можно было столько времени обойтись без этого? Потом, он уже был старым человеком, я думаю, это был он, и он стал кричать на мою жену во дворе: она не там поставила машину. Думаю, что это был он. Она спросила: «А почему вы кричите?» И вдруг он странно ей ответил: «Потому что я имею право покричать». Я не знаю, что это за право такое. Думаю, он имел в виду что-то другое. Но уверенности у меня нет.
— У меня в руках приказ Сталина и рапорт Сталину от Берии. Лично. Где Берия, тогда нарком внутренних дел СССР, докладывает о том, что нам нужно внедрить во время войны, это 1942 год, три специальных радиодивизиона со средствами мешающего действия. И Сталин приказывает запустить эти радиодивизионы. Их разрабатывал ваш отец на войне.
— Я в таком объеме этого не знал. Знал, что он серьезно занимался во время войны своей профессией. Так просто на войне награды не раздавали. Думаю, что он был человек достойный. Думаю, что был неравнодушен к противоположному полу. Потому что его жена, которая послала мне его фотографию, не была у него первая. У него была первая жена, и у них была дочь, которая давно не живет в нашей стране. Это моя старшая сестра по отцу. Ну что? Был роман с моей матерью, и дальше он предпочел остаться с женщиной, с которой познакомился на фронте. Откуда мы знаем, чем он руководствовался? Знаю только, что двое его детей в этом браке появились уже после моего рождения.
— Мама растила вас одна, ей было очень непросто. Вы где-то сказали такую фразу, что иногда сомневались: любит ли она вас или любит себя в вас? Это разные вещи.
— Это такая тонкая грань! Иногда родители не могут отдать себе отчет, что и кого они любят больше. Когда родитель хочет вылепить свое подобие, это большие риски. Мне кажется, это очень серьезное заблуждение. Потому что в любом живом человеке надо искать индивидуальность и самодостаточность. Хотя это не значит, что человек не должен прикладывать руку к воспитанию. Но как воспитывать, за что наказывать? Я только презираю жестокость.
— Ваша мама была очень строга? Или не давала какого-то пространства вам?
— Мне трудно сказать. Когда я ставлю себя на место своей матери и пытаюсь пропустить через себя прожитую ею жизнь, я не нахожу ответа на вопрос: «А ты как бы себя повел?» Ясно одно, что она искренне хотела, чтобы я вырос приличным человеком. Она очень меня любила, мне иногда казалось, что это слепая любовь. Но все-таки в этом был процесс самоутверждения.
— После 9-го класса вы пошли работать на завод. Почему? И как мама к этому отнеслась?
— Я поставил ее перед фактом. Я пошел на завод, потому что школы тогда перевели на 11-летнее образование. Подумал, что лишний год еще терять в средней школе — это большая глупость и большая роскошь. Надо переходить в вечернюю школу рабочей молодежи, но для этого нужно было работать, и я устроился на завод. Вечернюю школу я окончил в 1963 году. Это было особое пространство, когда на шестом уроке, около 11 вечера, преподавали немецкий язык, и народ, который туда приходил учиться, они уже были к шестому уроку частично нетрезвые. На задней парте они сдавали карты, и учитель немецкого языка бегал по классу и говорил: «Ребята, давайте немножко язык поучим». А они: «Да ладно». Я все это видел, такая была жизнь. На заводе, поскольку я ничего делать не умел, меня заставили заниматься работой для слабоумных. Я порядок наводил: гайки 5 миллиметров отделял от гаек 4 миллиметра. А еще меня посылали, чтобы я приносил спиртное. Я все это погружал в брюки и через проходную тащил. Однажды понял, что мне надо это как-то усовершенствовать. Я насадил на провод такелажную варежку, и когда с улицы подходил с бутылками, они спускали варежку, я загружал, было очень удобно. Однажды какой-то дед остановил меня и говорит: «Мальчик, ты что делаешь?» Я говорю: «Дедуля, вы мне мешаете, я помогаю людям поправить здоровье». Он спрашивает: «Ты в каком цехе работаешь?» — «В восьмом». И когда я пришел на завод, начальник цеха бежал, произнося большое количество ненормативной лексики. Оказывается, я это сказал директору завода.
— Ваша первая серьезная работа на эстраде — конферансье у популярной в то время певицы Нины Дорда. Это был и первый «волчий билет» после работы у нее. Почему?
— Не с Дорды все началось. Все началось, когда меня в сад «Эрмитаж» привел Марк Григорьевич Розовский. Я выступал на приемной комиссии, которая пришла принимать эстрадную программу, посвященную открытию летнего сезона. Я там показывал номер, где совмещал жонглирование с рассказом истории. Комиссия сказала: «Убрать этого! Он где вообще учится?» А он заканчивает третий курс училища циркового и эстрадного искусства. В общем, меня выкинули из этой программы и поставили «черную метку». Вдруг в июле я оказываюсь на гастролях в составе группы Нины Ильиничны Дорда, она взяла меня с собой в качестве конферансье. И там были недовольные моим выступлением, им казалось, что это возмутительно, пошлятина, антисоветчина. И в Саратове на выступление Нины Дорда пришли сотрудники местного управления КГБ. Они услышали мое выступление. Думаю, возмущение было на втором месте после восстания Пугачева. Они подняли такой шум! Меня сняли с гастролей, отстранили от концертов, исключили из учебного заведения. Оставили условно, и первые полгода четвертого курса я был на птичьих правах. На работу в Москву меня брать не хотели. Я оказался в эстрадном оркестре РСФСР, которым руководил Леонид Осипович Утесов. Первый концерт в оркестре Утесова был в санатории Дорохова под Москвой, программу закрывал болгарский певец Бедрос Киркоров. А за кулисами находилась жена Киркорова с маленьким ребенком. И я его держал на руках в какой-то момент, пока папаша пел. Но это были приятные минуты. А вот главные неприятности произошли в 1968 году.
— Как вы переживали?
— Я понимал, что меня ждет тяжелая дорога. До конца 80-х годов я этот пресс испытывал на себе достаточно мощно. Считалось, что я неблагонадежный и вообще опасный тип. Десять лет своей жизни я был невыездным за рубеж, никуда!
— Почему Утесов вас взял? Почему не побоялся?
— Я думаю, что к тому времени он уже отбоялся. Когда я пришел в оркестр, ему было 74 года. Я помню, когда ему исполнилось 85, я пришел к нему домой поздравить, он был один. Он нас со Златой стал угощать краковской колбасой. Злата спросила: «Леонид Осипович, как вы не боитесь это есть?» Он ответил: «Это еще что! Смотри, какой торт, сколько там крема!» И он так с аппетитом съел этот кусок торта! Вообще Леонид Осипович был у меня свидетелем на свадьбе. Эта тетка в загсе увидела Утесова и обалдела, глядя на него, она сказала: «Вы сегодня вступаете в брак». Потом кинулась к нему и сказала: «Как вы давно у нас не были!» Обалдевший Утесов сказал: «Я у вас первый раз».
— В декабре прошлого года была золотая свадьба, 50 лет.
— Это очень серьезный срок, очень. Как выдержала моя жена, я не знаю.
— Как Злата появилась в вашей жизни?
— Она пришла в эстрадную студию «Наш дом» помощником режиссера, и было открытие сезона. Злата резала арбуз и дала мне самый большой кусок. Я подумал: «Есть смысл с ней познакомиться. Не каждый день приносят тебе такие куски арбуза». А потом она пришила пуговицу на плаще. Я подумал: «И кормит, и пуговицы пришивает? Нельзя упускать!»
— Со Златой могло все пойти иначе. Вы ее маме не понравились поначалу.
— Она, узнав, что за ее дочерью ухаживает артист, была в ужасе. Потом, когда я с ней познакомился, у нас были идеальные отношения. Однажды летом мы снимали дачу, по телевизору была программа «По страницам «Голубых огоньков». Поставили мое выступление. Мне оно очень не понравилось, я был расстроенный и вышел на улицу с сигаретой. Она подошла ко мне и говорит: «Что ты так расстраиваешься, в другой раз хуже бывает». Я обалдел от этой откровенности. А так она меня всегда поддерживала, и в любых семейных спорах занимала мою сторону.
— Как ваша дочка Алиса, когда появилась на свет, вас со Златой изменила?
— Алиса очень независимый человек — самостоятельный, знающий, чего хочет. Ей удалось убедить родителей в том, что она самодостаточная личность.
— Личность, в которой воплотилась ваша мечта, — она пошла все-таки в хореографический.
— Да, она много отдала этому времени, сил, здоровья. У меня есть основание относиться к ней с огромным уважением. Это ее заслуга, и я ни на что не претендую.
— Вы где-то сказали, что Злата — ваш ангел-хранитель.
— Расскажу, что произошло на моих глазах. Это было очень много лет назад, у меня был приятель Леша, и однажды мы оказались в одном странном доме, где сидела какая-то женщина, проводившая спиритический сеанс. У нее в руках была иголка с ниткой, которую она вела вокруг алфавита. Я хорошо помню, как спросил, есть ли у меня ангел-хранитель. Женщина стала водить нитку, нитка останавливалась, и из тех букв, на которых останавливалась иголка, было сложено слово, которое она не знала. На меня это подействовало магически.
— 90-е стали испытанием для вашей семьи, когда все разрушалось, не было денег. Злата тогда пошла работать и стала жить совсем новой жизнью. Что она стала делать?
— У нее была строительная фирма, она занималась серьезными проектами. У нее хорошая голова, она могла бы заниматься практически любым видом деятельности. Она была бизнесвумен, одновременно занималась домом, семьей.
— 90-е годы — это не первый вызов. В конце 80-х было «Письмо генералу», после которого вам снова перекрыли сцену. Что это была за история?
— В ноябрьском телевизионном «Огоньке» 1983 года показали мое выступление, после этого поднялся большой шум, скандал. Как мне стало известно потом, жена советского разведчика позвонила с жалобой Андропову. Андропов дал команду разобраться. Меня начал прессинговать. Вызвали на беседу на Лубянку, строго со мной говорили. Я посмотрел на этого человека и сказал: «Вы здесь что, все с ума посходили? Вы не понимаете, что эта миниатюра не могла пройти в эфир без одобрения руководства Гостелерадио?» А потом произнес фразу, которая их разозлила окончательно: «Я не служу по вашему ведомству. Я служу по ведомству Министерства культуры. Поэтому приказы я буду получать только оттуда». Они мне вдогонку послали, по какому ведомству надо служить. Короче, я стал безработным. От эфира меня отстранили почти на полгода. Самое смешное, что ровно через 24 года после того, как произошло это, мне позвонил первый заместитель руководителя администрации президента, который сказал: «Передаю вам приглашение принять участие в юбилейном концерте, посвященном КГБ. Если можно, исполните, пожалуйста, «Письмо генералу». Это индивидуальная просьба».
— Уходила эпоха, разрушалась страна. Эстрада — это же зеркало, это жанр, очень привязанный к событиям в стране. Отшутились, отсмеялись над всем, над новыми свободами. В какой-то момент вы почувствовали, что больше не хотите этим заниматься? Это я про 90-е.
— Да, причин было довольно много. Первая причина — исчезновение материала. Очень серьезные изменения состава зрительного зала. Это были годы легализации полублатных и криминальных структур, которые стали хозяевами жизни. Слом эпох. Так просто не проходит это. Лично мне это стало неинтересно. Главное — были объективные причины. Хозяйка не может готовить еду, если нет продуктов. Артист не может выходить на сцену, если нет материала. Те, кто себя обслуживал, оказались в более выгодном положении. Авторы вообще заменили артистов, что стало началом угасания актерской профессии на эстраде. Она не совсем погибла, но пережила серьезные потрясения. Одним из тех, кто наносил сокрушительный удар по актерской профессии, был Жванецкий. Он демонстрировал ненужность актерской профессии. Он сам прекрасно с этим справлялся, и его примеру хотели последовать те, кто писал.
— Как в этот раз думали, как проведете остаток жизни, чем будете заниматься?
— Все получилось постепенно, естественно. В 1998 году появился спектакль «Ужин с дураком», который я играл до 2017 года, и потом на протяжении нескольких лет мы с режиссером Леонидом Трушкиным сделали несколько театральных работ, и они заняли эту нишу. Я стал играть в театральных спектаклях. Я же ушел не со сцены, а с концертной эстрады.
— А как Злата принимала эту ломку?
— Поддерживала меня. Она сыграла самую позитивную роль в моих поисках и в моих метаниях.
— Потом начался новый юмор, появились «Камеди» и прочее — как вы на это реагировали?
— Нормально. Сначала я был не большим поклонником того, что делал «Камеди Клаб», но там есть одаренные люди. Они в результате встали на ноги, и при огромном потоке продукции, которую они выпускают, появились очень удачные находки. Жизнь идет дальше.
— Как вы думаете, Райкина можно вписать в сегодняшнее время, эпоху, страну. Вы можете его представить?
— Нет, не могу. Невозможно себе представить вместе Райкина и Бузову. Или то, что происходит на пространстве сегодняшнего Интернета. Под названием «Тик-Ток». Это продукт другой культуры, другого времени. В этом году, в декабре, исполнится 34 года, как нет Райкина на этой земле. Допустим, людям было 15-16 лет в тот момент, когда он уходил с этой земли. Значит, им сегодня 50. А все остальные даже понятия не имеют, что это такое. Правда, это откуда-то из космоса. Мне кажется, сегодня вряд ли нашлось бы место, просто Райкин — продукт другой культуры и времен…
— Вам сегодня не снится, что вы снова у микрофона на сцене как артист эстрады?
— Никогда. Это пройденный этап жизни, здесь нечему стыдиться, это имело успех. Но пребывать в этом качестве всю жизнь мне никогда не представлялось перспективным и интересным. Именно благодаря страху остаться на всю жизнь в формате учащегося кулинарного техникума — это и заставило меня что-то искать, о чем-то серьезно думать, рисковать, падать и идти дальше.
— Если бы вы могли что-то изменить в своей судьбе…
— Думаю, что ошибок в жизни я совершал достаточно: был излишне категоричен, иногда слышал только самого себя, поэтому сказать, что я безусловно доволен собой, я не могу. Как говорила моя теща: «Другой раз хуже бывает». Могло быть по-другому, но уж как сложилось. Я доволен тем, что выпало на мою долю, всем без исключения благодарен и за радости, и за переживания, иногда даже страдания, хотя их было не так много, но они — составная часть моей жизни.