Я родилась в Барнауле. Моя мама – заслуженный мастер спорта, тоже парашютистка, из поколения великих людей. В принципе, наверное, про каждое предыдущее поколение можно говорить, что они были какими-то супер-людьми. Мы гораздо слабее. Мама родилась до войны, в 1937 году. В возрасте 24-25 лет она каким-то образом попала на аэродром. Тогда в Советстком Союзе парашютизм и авиация процеватали, все было на очень большом подъёме. «Комсомольцы – в небо!» и прочие похожие лозунги. У мамы были очень хорошие учителя, в результате она стала большим мастером своего дела. Я знаю многих её коллег, которые вложили в парашютный спорт душу и вывели его на ведущий уровень в мире. Мы должны это наследие сохранить.
На Алтае была одна из самых сильных школ парашютного спорта. Мама была командиром парашютного звена и ещё лётчиком первого класса с большим количеством часов налёта. Мое детство пришлось на 70-е годы и прошло на аэродроме. Но в отличие от современных родителей, которые глаз со своих детей не спускают, за мной никто сильно не следил. Все понимали, что аэродром – достаточно безопасное место, а вокруг очень положительные люди. Это ещё одна особенность парашютистов – собираются особенные люди, плохих среди них нет. Они все были очень весёлые и как будто... беззаботные. Хотя конечно у всех были трудности: семейные или на работе. Кто-то работал на заводе, кто-то в милиции. Но при этом парашютисты умудрялись оставаться какими-то бесшабашными. Такое светлое-светлое поколение.
Приезжали на аэродром мы с мамой рано утром. Было очень холодно. Сначала нужно было дождаться, пока станет тепло, а потом надо было кому-нибудь помогать, парашюты укладывать. Не то, чтобы они без меня их не уложили бы, но все понимали, что меня надо чем-то занять, чтобы я не скучала. Видимо так у меня и возник интерес к этому спорту. Кроме аэродрома, на котором я проводила почти все свободное время, у меня была еще школа и бассейн. Я достаточно опасливый человек и много чего боюсь. Поэтому прыгать с парашютом долго не решалась. А мама меня никогда в это специально не вовлекала. Но в какой-то момент мне захотелось чего-то нового и я сказала маме, что я хочу прыгать с парашютом. Мама сказала: «Ладно». В аэроклуб я поступила на общем отборе, никакие специальные условия для меня не создавались. Был очень большой конкурс (10 человек на место), специальные экзамены. Плюс мы сдавали физическую подготовку: нужно было подтянуться 5 раз, сколько то раз сделать «пистолетик» (присесть на одной ноге), еще что-то. Я всё это честно сдала и меня приняли в аэроклуб. В группе нас было порядка ста человек. Тогда ещё в нашей стране парашютный спорт был бесплатным и доступным. Парашютная техника была, самолёты были достаточно новыми. Эти самолеты летают до сих пор, хотя прошло уже 40 лет.
До прыжков дошло далеко не сразу. Сначала мы проходили очень серьёзную подготовку: три раза в неделю ходили на занятия (теоретические, практические, укладка парашюта, действия в особых случаях). Прыжки начались в феврале. На улице градусов 30, холодно. Но у всех нас был такой огонь в глазах, наверное он нас и грел, так что мороз был не страшен. Вообще в парашютном спорте тогда не было понятия сезонности – прыгать можно было круглый год. Но когда я начанала прыгать видов парашютного спорта было всего два: классический парашютизм и групповая акробатика. А теперь их аж 39 – вингсьют пилотирование, скоростное падение, пара-ски (зимний вид спорта, включающий слалом гигант и прыжки на точность приземления), различные разновидности акробатики и многое другое. Некоторыми видами спорта можно заниматься только зимой. Так что сезонность появилась. Но тренироваться и прыгать по-прежнему можно в любое время.
Я хорошо помню свой первый прыжк. Страх конечно был, но его было сильно меньше, чем в последующие прыжки. Потому что я видела очень много людей, которые прыгают и со всеми всё нормально. Набор действий тебе известен. Прыгаешь метров с 700. Там так высоко, что вообще не страшно. Это на балконе страшно стоять и видеть, что земля рядом, перила могут сломаться. А когда ты так высоко, то землю видишь как на Гугл-картах и это совсем не страшно. Плюс в самолете с тобой друзья и инструктор, которые тебя подбадривают и поддерживают. Первый раз я всё сделала достаточно грамотно, а вот инструктор немножко ошибся с расчётом и я вместо центра аэродрома приземлилась на его краю в сугроб. Февраль, в Барнауле снега по пояс. Парашютик тяжёленький и мне понадобилось минут 40, чтобы вылезти из сугроба, собрать парашют и вернуться на старт.
Во время первых прыжков происходит принудительное раскрытие парашюта. Тебе самому ничего для этого делать не надо. Парашют открывается автоматически. Как только инструктора понимают, что человек уже что-то умеет и может прыгать сам, он получает другой парашют. В первый раз ты находишься в свободном падении 5 секунд до раскрытии япарашюта. Затем время отделения от самолёта повышается – 10 секунд, 15 и так до 30 секунд задержки. Так учили раньше. Теперь все по-другому. Обучаемый прыгает с двумя инструкторами с 4 километров и задержка там больше минуты. Человек очень быстро получает навыки свободного падения, которое приносит самую большую радость. Ты летаешь как птица.
Вообще свободное падение не похоже на падение. Ты сразу попадаешь в очень сильный поток воздуха и самого падения не ощущаешь. Разве что в первую секунду после отделения от самолёта. Но у тебя всегда есть опора. Скорее это похоже не на падение, а на то как мы лежим на воде. Пока ты лежишь на воздухе, ты не чувствуешь никакого страха, а только радость от управления своим телом. На воздухе можно не только лежать, но при определенном навыке можно по нему перемещаться. Этому можно научиться достаточно быстро, а дальше уже совершенствоваться в нюансах. Особенно интересно и красиво прыгать, когда взлетаешь выше облаков. Внизу дождь, серость. А выше облаков – солнце. Когда прыгаешь – влетаешь в эти облака и это полный восторг! Конечно, когда выполняешь определённое задание, на это приходится не обращать внимания. Важность задания в приоритете. Но все равно это очень красиво. В этом прелесть прыжков с парашютом.
Классический парашютизм состоит из двух упражнений: точность приземления и одиночная акробатика. Отделяешься от самолёта и выполняешь определённый комплекс фигур (развороты на 360 градусов вправо-влево, заднее сальто), а судьи тебя оценивают. Набор этих фигур нужно выполнить как можно быстрее и чище, без всяких отклонений от горизонта. Акробатика выполняется в свободном падении, а второе упражнение – на точность приземления – уже с раскрытым парашютом. Мишень для приземления – это рублевая монетка. Электронный датчик – фиксация первого касания – радиусом 16 см. Всё, что дальше – это уже плохой результат. На соревнованиях на точность дается 10 попыток и потом выявляется победитель. Это сравнимо со стрельбой по мишени: примерно такая же сложность, только действия другие – управление парашютом, анализ погоды.
Я жутко везучий человек. У меня уже больше 15 тысяч прыжков и отказов парашюта не было ни разу. Всё время всё проходило штатно. Хотя на моей практике были случаи, когда люди гибли. В 90-е была нищета во всём, парашютов тоже было мало и они были плохие. Одна девочка тогда разбилась, вообще не смогла раскрыть парашют никак. В 2000 году упал вертолёт с моими знакомыми парашютистами. Всё бывает. Но если ты делаешь всё грамотно и в соответствии с требованиями безопасности – прыгать с парашютом достаточно безопасно.
Парашют в нашей команде мы укладываем сами. Есть команды, которые тренируются с укладчиками. Но у нас как-то так повелось, что сами укладываем. И я побоялась бы прыгать с чужой укладкой. Разумеется, укладчики – это профессиональные люди, которые понимают степень своей ответственности и когда он много тысяч раз делал одно и тоже, это всё делается уже на автоматизме. Но какие-то нюансы могут быть.
С первым мужем мы познакомились в Барнауле. Он начал прыгать с парашютом немного раньше меня, мы с ним из одного клуба. У нас три дочери, каждая из которых имеет опыт прыжков с парашютом. Но главным увлечением жизни парашютизм у них не стал. Мы им не запрещали конечно, но время такое настало, что бесплатно это сделать уже невозможно. Но я этому даже рада. Мне за них очень страшно. Конечно, если бы у них было непреодолимое желание прыгать – они бы этим все равно занимались. Но видимо они относятся к этому спокойно. У них другие увлечения.
Первой нашей дочери досталось мало родительского внимания. Тогда в СССР были очень жесткие правила насчет присутствия детей и семей на сборах. Конкуренция в парашютном спорте была серьезная. Если ты выпал из обоймы, обратно вернуться было сложно. Поэтому после родов я очень спешила вернуться в спорт. К счастью, моя мама помогала с ребенком. Когда дочке было полгода, я поехала на сборы, и дочь какое-то время была с мамой. На сборах мы проводили очень много времени – около 8 месяцев в году. Когда она была совсем маленькая, она бывало не сразу узнавала меня по возвращении с очередных сборов и очень смущалась. А я удивлялась, как она выросла и расстраивалась до слез, что не видела, как это произошло. Но с собой тогда её нельзя было брать категорически. Зато когда через 4 года родилась вторая дочь, правила смягчили и ребенка стало можно брать на сборы. После рождения третьей дочери я 6 лет не прыгала и занималась только детьми. Я тогда очень устала от спорта и думала, что это конец моей спортивной карьеры. Хотя мне было всего 29 лет. Но по прошествии времени я решила вернуться.
Мы с мужем были первой семейной парой, которая вместе поехала на Чемпионат мира в Швеции в 1988 году. До нас таких прецендентов не было. В таких случаях кого-то из пары обязательно отчисляли из сборной. До этого я бывала на соревнованиях в ГДР, в Чехословакии. Но Швеция была первой капиталистической страной, которую я посетила. Конечно уровень сервиса был абсолютно другим: от автобуса, который нас встречал, до гостиницы. Мы очень мало времени в городе проводили, в основном на аэродроме. Но аэродром тоже оставил очень большое впечатление. У меня в квартире не так чисто, как в самолетном ангаре в Стокгольме. Пол просто блестел. У самолетов была гладкая, чистая, светло-бежевая резина, ни одного масляного пятна. Стало понятно, что люди здесь живут как-то по-другому. Но желания эмигрировать не было, потому что во-первых, советская парашютная школа самая крутая в мире до сих пор. Во-вторых, парашютизм – это не коммерческий вид спорта, не олимпийский. На этом денег не заработаешь. Им во всем мире занимаются любители. Сильные команды, поддерживаемые государством есть в Германии, во Франции, в Китае. Но это не коммерческая деятельность.
Сейчас я замужем во второй раз. И муж конечно же тоже парашютист, старший тренер национальной сборной по классическому парашютизму. Познакомились на соревнованиях. Парашютисты вообще часто создают семьи. Мы очень много времени проводим на аэродромах, на сборах. Наша жизнь не такая, как у обычных людей, которые имеют возможность каждый вечер приходить домой. Часто мы в командировках по 2-3 недели. Нормальной жизни у нас нет. Поэтому счастливы те, кто имеет возможность ездить вместе.
Парашютный спорт – это моя жизнь. Из-за него я пошла служить в армию в 1991 году. После развала СССР на гражданке тренироваться стало невозможно и многие парашютисты ушли в армию – там была возможность тренироваться и ещё зарплату платят. Есть даже чемпионат мира среди военных парашютистов. Из армии я уволилась только в прошлом году. Сейчас я работаю тренером.
Самое любимое в парашютном спорте – это общение с людьми. И с теми, кто давно занимается, и с молодёжью, которая приходит – это особенные люди. Таких людей точно нигде больше нет. Они могут быть разными, иметь свои интересы, где-то корыстные, но на аэродроме всё это уходит, остаётся только что-то чистое. Возможно, у альпинистов также. Потому что в альпинизме и в парашютном спорте мы друг от друга зависим. Поэтому люди здесь открытые, дружественные, подлости никогда не ждёшь ни от кого. Наши вещи на аэродромах никто не охраняет, они лежат в открытом доступе, но никто никогда ничего чужого не возьмёт, присмотрит за детьми. Если кто-то заметит, что с тобой что-то не так, то обязательно поможет.
Это прозвучит странно, но я до сих пор боюсь прыгать с парашютом. До жути. Когда идёт много прыжков подряд, конечно навык нарабатывается и о страхе на время забываешь. Но когда случается перерыв в прыжках, думаешь: «Боже! Прыгать из самолёта, вообще взлетать на этой железке – так страшно!». Я каждый раз себя уговариваю: «Ты же это делала уже много раз. Это безопасно. Всё нормально». Самое сложное – принять решение прыгать. Когда решение принято – страх уходит.
Моя мама прыгала с парашютом до 75 лет. Сейчас ее, к сожалению, уже нет в живых, но если бы была, думаю, прыгала бы до сих пор. Недавно мы чествовали Киселёва Владимира Александровича – его наградили медалью Федерации авиационных видов спорта. Оценили на мировом уровне. Ему 82 или 83 года. И в прошлом году он ещё прыгал. У меня таких далеко идущих планов нет. Сейчас мне 54 и я надеюсь, что этот сезон я ещё прыгаю, а следующий – уже только тренирую. В прошлом году я не прыгала, было очередное решение закончить спортивную карьеру. Потом конечно снова вернулась. Но до таких преклонных лет я точно не хочу прыгать, это неправильно. Даже сейчас я понимаю, что я гораздо медленнее думаю, чем 10 лет назад. Забываю что-то. Человек начинает притормаживать со временем и в спорте ему оставаться уже нельзя. Сейчас у меня пока всё пока получается более или менее нормально. Но надо успеть и другими делами позаниматься. Дети выросли почти сами, хотелось бы с внуками время провести.