– Николай, вы уже жили в Москве, когда узнали о смерти отчима?
– Да, нам позвонили из Тбилиси и сказали, что он скончался.
– Как вы это с мамой приняли тогда?
– Мама была верующим человеком, она сходила в храм, заказала все службы, какие нужно. Ну, что мы могли сделать уже? К этому моменту, к сожалению, один за другим уходили знакомые, близкие люди.
Понимаете, я так рано потерял всех родных и близких, вообще тех людей, среди которых я вырос, что у меня к этому очень простое отношение.
Моя няня меня очень правильно вырастила: когда она заметила, что я боюсь похорон, я не люблю это, она мне объяснила, что Никочка, надо бояться живых, а не мертвых, и думать всегда о живых, а не о мертвых. Это важно понять, но я, к сожалению, понял это очень рано.
– И мамы не стало рано?
– Да, это был очень непростой период, потому что мне было все-таки 20 лет, я был совсем молодой.
– 20 лет всего лишь...
– Совсем молодой артист. Мне надо было устраивать абсолютно все. Понимаете, зато я могу честно сказать: все, что у меня есть, я заработал сам.
– А что случилось с мамой?
– Ну, опять-таки, распад Советского Союза, в одну ночь мы стали гражданами разных государств. Я был россиянином, она была гражданкой Грузии. Деньги девальвировались, у нее были какие-то сбережения, которые исчезли, мама получала пенсию немаленькую, но все равно на эти деньги было жить нельзя, а я учился еще в школе.
– Вы в Москве только вдвоем?
– Да, в коммуналке. У нее случился инсульт на нервной почве, потому что, представьте себе, вы с ребенком вдвоем, а деньги-то бах и исчезли, надо же на что-то жить, а на работу в Москве тогда без прописки никто не брал.
– А вы что-то могли сделать?
– Я был лучший ученик Московского хореографического училища. Я получал четыре стипендии. Благодаря этим стипендиям мы и жили.
– А когда с мамой это случилось, больница, все эти хлопоты, все легло на вас?
– Когда у нее случился инсульт, она, наверное, месяца три пролежала в больнице, я ее убедил лечь на обследование. Я уже рассказывал, что она очень хорошо гадала, и она мне сказала: «Ника, ну, пойми, ты меня заставляешь идти в больницу, но я оттуда не вернусь». Я в очередной раз ей объяснил, что хватит валять дурака, ты все опять это придумала. Я всегда ей не верил, хотя перед экзаменом номер билета спрашивал и всегда доставал тот номер, который она говорила.
Дело в том, что все произошло точно по тому сценарию, что она сказала. У меня был шок, потому что мамы не стало 7 марта, 8-е, 9-е, 10-е были выходные дни и вот первые три дня я не знал вообще, как и что, потому что ни справку не давали, ничего. А надо было все оформлять.
И у меня было такое достаточно растерянное состояние, я пришел в театр, так как у меня было много репетиций, с кем-то из коллег поделился, что такое произошло, и моему педагогу театральному – Марине Тимофеевне Семеновой тут же рассказали, что у меня такое горе.
Марина Тимофеевна была очень мудрая, опытная женщина, была старше меня на 60 лет. Она меня посадила рядом с собой, и как-то так все мне объяснила, что в одну секунду отпустило.
Марина Тимофеевна для меня была всем в жизни после маминого ухода, она была для меня мамой, подругой, самым близким человеком. Действительно, мы были очень близки. Марина Тимофеевна как-то очень смешно все время мне говорила: все равно тебе меня хоронить, все равно тебе меня хоронить, все равно тебе меня хоронить... А я тоже отшучивался.
Слава богу, она прожила 103 года. И когда ее не стало, так сложились обстоятельства, что какой-то чиновник не самый умный не дал Новодевичье кладбище, а это была женщина, у которой были самые громкие, яркие титулы, которые только могли быть. Когда я услышал, что ей не дают достойного места, я, конечно, поднял вой и я сделал все, чтобы это дошло до главы государства и чтобы Марина Тимофеевна упокоилась там, где ей и полагается.
Когда это произошло все, когда уже шли похороны, а я, получилось так, что еще и вел церемонию всю в Большом театре и в этот же день у меня был спектакль. Перед тем как станцевать спектакль, я еще вышел, перед занавесом – после похорон, после всего этого, сказал какие-то слова, потому что надо было все это сделать по правилам и как надо.
Потом сидел и думал, господи, ведь Марина Тимофеевна столько раз мне говорила, что тебе еще это все делать.
Меня тогда потрясла Татьяна Анатольевна Тарасова, которая была одной из учениц Марины Тимофеевны в ГИТИСе. Татьяна Анатольевна пришла на церемонию прощания и потом она мне позвонила и сказала: «Колечка, если бы я могла подняться, я бы встала перед тобой на колени, потому что то, что ты сделал, это достойно настоящего ученика».
Понимаете, эта женщина видела Николая II, Ленина и ее не стало уже при Медведеве.