Лауреат премии "Триумф" и Первого международного фестиваля современного скрипичного искусства Скрипач.ру.
– С чего началось твое увлечение музыкой?
– Я вырос в музыкальной семье. Мои родители непрофессиональные музыканты. Папа в детстве учился играть на скрипке, но скрипачом не стал, мама училась играть на виолончели, но виолончелисткой не стала. Но они оба умели играть на фортепиано, знали ноты, и дома всегда звучало очень много музыки. С детства мне папа прививал интерес к разной музыке: классической итальянской, эстрадной и джазу. У него была огромная коллекция музыкальных записей. От него я впервые услышал про итальянскую оперу, про The Beatles, про джаз (Louis Armstrong), про рок-оперу Jesus Christ Superstar. И у меня тоже оказался талант. Когда мне включали музыку, я еще в дошкольном возрасте, не зная нотной грамоты, с легкостью воспроизводил ее своим голосом, чисто попадая в ноты. Родителям показалось это необычным, и они стали показывать меня различным специалистам. Те у меня выявили абсолютный слух и сказали, что это нужно развивать. В детстве я был очень маленьким, ручонки у меня тоже были очень маленькими – для фортепиано такая форма кистей не подходила, поэтому решили, что моя ладошка больше подходит для скрипки. Занятие это мне понравилось. Меня не заставляли играть на инструменте сутки напролет, поэтому отторжение к скрипке у меня не возникло, как это бывает у многих других детей. Я занимался посильно, как сказал Пушкин:
«Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя…»
Я не был самым лучшим учеником среди своих одноклассников в музыкальной школе. Были скрипачи потехничнее, которые больше занимались и были менее ленивыми, и которым светило сесть в лучшие оркестры. Однако у меня проявилась другая особенность, которой не было у остальных. Уже в средних классах школы я стал проявлять особую склонность к ритму, к груву. Это выражалось в том, что я слушал очень много всякой ритмичной неакадемической музыки. Меня тянуло к року, джазу.
Дома всегда было очень много пластинок: Дайана Росс, Пол Маккартни; мы собирали записи и на кассетах, переписывали их у своих друзей. Я начал сам садиться за фортепиано и подбирать какие-то блюзы, буги-вуги и рок-н-роллы. Постепенно становилось ясным, что, с одной стороны, я не самый лучший классический скрипач, а с другой, меня тянуло в джаз, в грув, в импровизацию.
– Кто в итоге поспособствовал перестроению твоих занятий из классических в импровизационные?
– Родители нашли специально для меня джазового скрипача Родиона Иванова, который в тот момент учился в эстрадно-джазовом колледже на Ордынке. Меня показали Родиону, мы с ним познакомились, и он начал готовить меня к вступительным экзаменам в это музыкально-образовательное заведение. Также он меня познакомил и со своим учителем, джазовым скрипачом, Фёдором Левинштейном. И впоследствии, уже поступив на Ордынку, я стал брать у него уроки. Таким образом, Фёдор и Родион, учитель и ученик, показали мне все основные приемы, связанные со штрихами, научили перестраивать классическое скрипичное мышление на джазовое.
– Впоследствии какие-то из этих приёмов ты стал использовать и в своей педагогической практике, верно?
– Да, я разработал стратегию, как за десять уроков классическому скрипачу, который никогда ничего не слышал об импровизации, полностью изменить подход к исполнению музыкальных произведений. За эти уроки я даю все, что касается штрихов, артикуляции, фразировки, свингового ритма, мы изучаем гармонии, цифровки, обыгрываем разные аккорды, двенадцатитактовый блюз, играем в разных ладах. До сих пор в этом цикле занятий я использую некоторые упражнения, которые в свое время мне дали Родион и Фёдор.
– Но всё-таки, насколько мне известно, интерес к джазу у тебя проявился не сразу.
– Я учился на эстрадно-джзазовом отделении Ордынки четыре курса, но первые два года я с очень большой осторожностью подступался к джазу. В то время я в основном увлекался роком. Причислял себя к движению хиппи и, будучи пятнадцатилетним парнем, общался с основателями этого движения, которым в то время уже было лет по сорок. Я стал увлекаться психоделическим роком конца 1960-х, слушал Джима Морисона, Дженис Джоплин, Джефферсон Эйрплейн. Подсел на модные в хипповых кругах российские группы: Аквариум, Крематорий. Ходил на квартирные сейшны, ездил автостопом, носил расклешенные джинсы, бусы, отрастил длинные волосы. Все это было небезопасно. В центр Москвы приезжали подмосковные накаченные хлопцы и всех, кто выглядел не так, могли избить, длинноволосых – насильно подстричь или вырвать сережки из ушей.
– Тем не менее ты и сейчас не перестаешь выделяться, на каждый свой концерт приходишь в неординарных костюмах. Символизируют ли они что-то на твоих выступлениях?
– Иногда они что-то символизируют, но в целом это просто визуальное дополнение к музыке с целью поднять людям настроение. Люди приходят на концерт уставшие, после работы, скованные какими-то своими обязательствами, в метро видят людей, одетых во что-то невзрачное, поэтому мне хочется расслабиться, абстрагироваться и дополнить музыку ярким образом: костюмом, шапкой, париком. Причем сейчас я выгляжу поскромнее, чем это было лет десять назад, тогда я мог выйти в разноцветном парике, обуви на огромной платформе. Это было классическое фриковство в стиле 1970-1990-хх.
– Феликс, ты был инициатором создания первого фанк-лейбла в России Funk Family. Что тебя побудило на это?
– Около десяти лет назад меня очень сильно унесло в сторону психоделического фанка. В тот момент популярные фанк-коллективы стали объединяться между собой. Многие промоутеры и продюсеры этого направления пытались встать у руля и организовывать фанк-фестивали. Но поскольку это не было коммерчески выгодно, они быстро отходили от дел. Получилось так, что команд было много, материала для выпуска сборников и организации фестивалей хватало, а административного лидера не было. В тот момент я понял, что мне хватает энергии и сил на то, чтобы взять в свои руки создание лейбла по развитию фанк музыки в России. Главное, что у меня была еще и своя команда, которая активно развивалась, вместе мы выпустили два альбома. За нами ходило много молодежи, которые записывали нас на видео. Мы выпускали майки и наклейки с нашими логотипами. В общем, была целая «движуха».
– Все хорошее рано или поздно заканчивается. Как тебе удалось удержать на плаву с приходом 1990-х?
– В начале 1990-х я начал пытаться заработать деньги в ресторанах. Тогда клубного движения не было, ни в филармониях, ни на фестивалях толком тоже ничего не происходило. Филармоническая жизнь начала восстанавливаться от шока только после 1995 года, до этого зарабатывать деньги кроме как в кабаках было негде. Всем творческим людям приходилось идти на поклон к бандитам, нуворишам в поисках спонсирования. В это время хлынула волна самого ужасного кино и музыки. На сцену стали вылезать чьи-то любовницы, а талантливым людям приходилось искать пути для себя: кто-то уехал за границу, кто-то с музыкой завязал, кто-то работал в кабаках, кто-то работал на попсу. Я был еще совсем молодой человек, в попсе и всей этой мафии я был никто. Уезжать тоже не было возможности, потому что мне нужно было помогать своим родителям. Я пошел в кабаки. Играл весь репертуар вплоть до блатных песен. На поднятые деньги я собрал дома студию, где начал записывать джаз-фьюжн. Про который тогда говорили: «Фьюжн никому не нужен». Потом мне сделали первую пятиструнную электроскрипку, и с ней в середине 1990-х я стал активно ходить на джемы. Там я начал раздавать свои демо-записи значимым джазовым персонам и сотрудничать с ними: Юрием Соульским, Алексом Ростоцким, Алексеем Козловым, Алексеем Кузнецовым.
- Помимо сотрудничества с джазовыми музыкантами, ты работал и со многими звёздами шоу-бизнеса. Сотрудничество с кем из них принесло тебе большее удовольствие?
- Для меня любой опыт был интересен по-своему. Например, с 1996 по 1997 год я активно сотрудничал с группой «Браво». На своих концертах группа представляла меня очень красочно, как специального гостя, что для моей карьеры было очень кстати. С ними я появлялся в большом количестве телеэфиров. После этого началось сотрудничество с Гариком Сукачевым, с DJ Groove.
- Как ты считаешь, проще или сложнее молодым музыкантам сейчас пробиваться на большую сцену, чем это было лет 20 назад?
- Не знаю, проще ли им, но мне пробиваться сложнее. Опять нужно осваивать совершенно новые для меня технологии, безвылазно сидеть в интернете, учиться вирусной рекламе, интернет-продвижению и т.д. На мой взгляд, это не имеет никакого отношения к творчеству, но забирает много сил и энергии и делает человека зависимым от социальных сетей. Возможно, для человека с молодыми мозгами это и просто. Когда я сам был помоложе, было много сил и энергии, то я использовал всевозможные рекламные технологии и средства, чтобы пробиться. Поэтому сейчас молодым людям я могу посоветовать быть гибкими, изучать PR-технологии, но при этом слишком сильно не прогибаться и от своего лица не отказываться. Делать то, что нравится и не предавать себя.