Она повторяла о ней:
– Мне трудно вообразить, как она писала эти стихи, как произносила их!
Виктор набрал в грудь воздуха и начал читать. Почему-то голос у него сорвался, голос заглох. Он откашлялся.
Я в этом мире осталась одна.
Никто не слышит, как сердце бьётся.
И если всё крушится вокруг,
Я ветру шепну: «Берегись!»
Стихи звучали. Они завораживали слушателей, уводили их далеко-далеко, в прекрасное далёко, где нет солнца, – там очень светло и совсем не холодно.
Я долго бродила одна. За это время не родила от тебя ни сына, ни дочери, ни внука. Но я знаю, что ты плачешь ночами, глядя на небо, которого никогда не было и нет. Когда я умру, ты закроешь меня в сырой и холодной могиле, и за несколько лет земля сделает из меня кусочек тебя, чтобы ты мог шептать:
«Берегай себя!»
И я буду беречь. И я обещаю тебе…
Я сидела на кухне. Мне было тепло и хорошо. Стояла тишина, даже неяркие звуки, которые я всегда так любила, сегодня звучали негромко и спокойно. Моё сердце ныло. Я думала о Викторе, вспоминала своё ночное моление.
И мне хотелось плакать.
…Но в комнату вошла мама.
– Сейчас же прекрати свои молитвы! – громко сказала она.
– Да. Прости, мамочка, — виновато ответила я.
Мама протянула мне деньги.
Это были деньги на ужин.
Потом я тихо и спокойно сидела в своей комнате. До ужина оставалось ещё минут двадцать. Я тихо сидела, не смотрела телевизор, не читала. Тихо играла музыка и, сначала тихонько, а потом всё громче и громче, звучал голос Виктора:
«…И если всё падает, рушится, исчезает,
Может быть, только ты убережешь меня.
Как будто давно я совсем не жила,
Как бы в последний раз.
Береги себя!
Берегите детей!»
Виктор кончил петь. Мимо окна прошла его мама и села ужинать. Она казалась ещё более красивой, чем обычно. Она улыбалась.
Что-то очень похожее было с Максимом. Или мне это только казалось?…
…Я тихонько встала, оделась. Потом посмотрела на часы. Было уже темно. Пора было на вечернюю службу.