– Почему? – удивился Фарадин.
– Это же так хорошо – рисовать волшебников, – пояснил художник.
Фарадин рассмеялся и подошёл к окну. Он посмотрел на ночное небо, удивительно красивое при свете дня.
Красивый зелёный свет, исходивший от планеты, мягко мерцал на фоне тёмно-синего купола, усеянного множеством крошечных звёзд. Две из них напоминали ярко-жёлтые луны.
Ему было досадно, что он не волшебник.
Ну да, он вовсе не собирался превращаться в волшебника. Просто ему всегда хотелось рисовать волшебные миры. Он хотел сделать их такими же красивыми, как небо планеты Призма. Эта планета была похожа на Майю. Но когда он рисовал эту планету, то всегда думал о том, чтобы вернуть ей её настоящее лицо, то, каким оно было прежде, до того, как он украсил её.
Тут послышался голос художника, и Фарадина посетила внезапная мысль:
«А ведь сегодня ночью опять восходит эта двойная луна, и её свет будет для него желанным».
Ну и пусть! Какое это имеет значение? Луна ничем не отличается от неба Призмы, она такая же зелёная и яркая. Зрительный образ, который он рисует, ничуть не отличается и от его собственного.
Какое ему дело до того мира, который рисует художник?
Похоже, что и он сам, и художник нарисовали для себя совсем разные миры.
И всё-таки это был его мир, и ему не следовало рисовать его таким, каким он был в действительности.
Его дом, его мир – планета Призма, и он может рисовать эти миры, как ему вздумается.
Он снова взглянул на небо, на звёзды, на зеленовато-жёлое сияние, освещавшее новую луну.
Чудесное зрелище!
Волшебство!
Прошлой ночью он пытался нарисовать на небе планеты все звёзды, какими они были в действительности, потому что думал, что те звёзды, которые ему удалось увидеть, были не настоящими.
Занятый этой проблемой, он на какое-то время забыл о том самом, главном, что окружало его в эти минуты, — о Тераи, к которому он так привязан.
К утру он даже начал сомневаться, что тот существует.