Маленькая повесть из тех времён
Скрипучая лестница, казалось, вот-вот развалится под моими, хоть и осторожными, но все же тяжелыми шагами. Ступеньки, когда-то давно покрашенные коричневой краской, а нынче протертые посередке до девственной белизны, постанывали каждая на свой лад — одни протяжно и тоскливо, другие, наоборот, писклявили резким тоном. Были среди них и такие, которые, прогибаясь под моим весом, начинали угрожающе трещать. При этом гвозди с противным скрипом вылезали из своих гнезд и их ржавые шляпки на секунду-другую показывались над рассохшимся деревом.
Гвоздей я, конечно, не видел, — серая вязь сумерек покрывала не только ноги, но и все вокруг, — но как-то зримо представлял себе эту картинку во всех подробностях. Вернее даже сказать — в лицах, потому как старички-гвозди виделись мне почти живыми: их грязно-рыжие, ребристые в клеточку шляпки просыпались и со старческим кряхтением выбирались наружу, недовольно оглядываясь, мол, кто это их потревожил? А потом все так же неспешно залезали обратно в свои давно обжитые норки, беззлобно ворча на незваного гостя.
Если гвозди выглядели в моем воображении живыми, то вот ступеньки, звучащие каждая по-своему, больше смахивали на клавиши пианино — старые, желтые, покрытые сеткой мелких трещинок. Впрочем, трещины на таких древних, истертых ступеньках, скорее всего, были не только мелкие, а даже наоборот — мне почему-то казалось, что большинство из них добирали в ширину до полсантиметра.
А лестница скрипела и скрипела, и перила с расшатанными столбиками качались в такт моим шагам. И все это до тех пор, пока я не поднялся на третий, последний этаж. Лестничная площадка, на которую выходило три двери, была большой, но неудобной. Она делилась на две неровные половины железной лестницей, ведущей на чердак. Наверное, эта лестница всегда всем мешала, особенно, если в какую-то из квартир жильцы старались затащить громоздкую вещь.
Чердачный люк, в который упиралась лестница, был открыт. Проходя под ним, я на всякий случай глянул вверх, хотя в темноте мало что было видно, — с чердака вполне могла сверзиться какая-нибудь дрянь. Причем, все, что угодно — от листа прогнившей, покрытой серо-зеленой плесенью фанеры, отвалившейся от крыши, до сварочного агрегата, забытого какими-нибудь очередными ремонтниками. В таких домах постоянно что-то отваливается, лопается, ломается.
Но вот и цель моего посещения — квартира справа от чердачной лестницы. Я уже поднял руку и поднес вытянутый указательный палец к кнопке звонка, но в последний момент передумал. Всей пятерней я оперся о грубопокрашенную стену, и тяжесть тела напрягла мышцы правой руки, а сердце ни с того, ни с сего принялось биться часто-часто. Чтобы успокоить начавшееся вдруг сердцебиение, я уткнулся в стену лбом, потом быстро повернулся и ощутил спиной шероховатую, холодную каменную поверхность. Ноги меня слушались почему-то плохо, и все пытались подогнуться, лоб покрылся испариной...
Мысли вели себя столь же суетливо и дергано, как и сердце, подпрыгивающее до самого горла.
"Наверное, этот мерзкий скрип разбудил весь дом!" — проскочила в голове фраза, но додумать я ее не успел.
Внизу так резко хлобыстнула входная дверь, что звук мощной волной ударил по моим ушам, а дребезжащий звон потревоженных грохотом стекол в окнах между этажами противно завибрировал прямо в висках. И снова заскрипела, запищала лестница, попираемая теперь уже множеством ног. И голоса тех, кто, разговаривая, поднимался по ней, с трудом, но все же рассекали клубящуюся темноту и доносились до моего слуха.
— Осторожнее, тут одна ступенечка шатается, а дальше перила сломаны! — слышался снизу женский голос.
В ответ — нечленораздельные, явно неимоверным усилием воли сдержанные, мужские ругательства. Видно, кто-то оступился в темноте, но не хотел обидеть свою провожатую откровенным матом. Вслед за этим другой мужской голос спросил:
— Высоко еще?
— Да вы за стеночку держитесь, по стеночке идите! Нам на третий этаж! — весело, но и виновато ответил тот же женский голос.
А вот это мне было совсем ни к чему. Я бы не хотел, чтобы меня здесь видели. И пока те, внизу, выясняя вопрос о том, почему в подъезде не горят лампочки, не торопясь ("по стеночке!") ползли вверх, я на цыпочках подошел к чердачной лестнице и, подбирая руками полы своего пальто, быстро поднялся по ней на чердак.
Перемешанные, и оттого еще более мерзкие запахи пыли, плесени и кошек сразу же пробрались в нос и остановились возле переносицы, колючим ежиком перекатываясь от одной брови к другой, отчего неприятно заломило во лбу. Стараясь дышать ртом, я, вытянув руки, сделал два-три мелких шага и наткнулся на какой-то столб — наверное, один из тех, которые подпирали крышу. Глаза еще там, на лестничной площадке более или менее уже привыкли к темноте, поэтому я смог разглядеть смутные очертания и других столбов. И, кроме того — звезды, которые слабенько мерцали сквозь дырявую крышу.
"И звездное небо над головой..." — вспомнил я слова кого-то их великих. И тут же пришло на ум продолжение фразы: "И внутренний закон во мне..."
А внутри у меня, даже не в голове, а где-то на уровне груди, забурлил не "внутренний закон", а недовольство и злость на самого себя, такого трусливого и нерешительного в эти мгновения. И родившиеся в один момент вопросы острыми молниями выстрелили в мозг:
"Господи, да что ж я такое делаю?! За каким дьяволом я дрожал возле двери, а потом полез на этот чердак? И вообще, что это за детский сад такой — прятаться, трястись, потеть от волнения... Чего, ну чего я боюсь? Неужто жизнь настолько неожиданна и непредсказуема, что я стал ее бояться? Дурдом какой-то..."
И в самом деле, в последние дни во мне проснулись по-настоящему животные инстинкты. И, прежде всего — инстинкт самосохранения. Вот и сейчас я спрятался совершенно непроизвольно, не успев даже как следует подумать. И теперь, мышкой затаившись на чердаке, не знал — то ли радоваться, то ли ругаться. И тоже ведь бред — здоровый мужик "затаился мышкой"...
— Осторожненько! — услышал я почти под ногами знакомый уже женский голос. — Здесь еще лестница, чердачная!
— Вера Матвеевна, мы что теперь, на чердак полезем?
Я аж содрогнулся от этих слов! И представил себе — как теплая компания взбирается на чердак, а тут я и "весь в белом"... В смысле, в пыли. То-то похохочем, ежели кто-нибудь из теплой компании не упадет и не сломает себе какую-нибудь конечность.
Однако Вера Матвеевна с легким смешком ответила, успокоив и меня, и своих спутников:
— Нет-нет, Викентий Сергеевич, мы уже пришли...
Звук открывающейся двери, затем новый хлопок, сопровождающийся лязгом замка — и голоса стали почти не слышны, превратившись в неразборчивый и далекий гул.
Переждав еще минуты три-четыре, я также неспешно и стараясь не шуметь, спустился с чердака. Недолгое пребывание там, поближе к небесам, как это ни странно, все же успокоило меня и внушило некоторую уверенность. Точнее сказать — я сам себя заставил поверить в собственные силы и придал самому себе некоторую решительность.
Я подошел к нужной мне двери. И вновь сомнения охватили меня.
"Уверенность, уверенность! Да ни черта подобного!" — тут же мысленно укорил я себя. Потом глубоко вздохнул, собрался и нажал кнопку звонка.
За дверью послышались мягкие, шелестящие шаги.
— Кто? — услышал я из-за двери.
— Зуев, это я, открой...
* * *
С Зуевым я познакомился много лет назад, еще в той, прошлой советской жизни, которая нынче кажется совершенно нереальной. Было это на курсах повышения квалификации, куда мы были направлены как молодые специалисты. По какой специальности мы числились специалистами, в принципе, неважно. Я сегодня уже не помню, чему меня в институте-то учили — настолько все поменялось. Но помню, что и Зуев, и я числились тогда в резерве руководящих работников. Это означало, что наше (и мое, и зуевское) начальство рассчитывало в будущем вырастить из нас таких же руководящих деятелей средней руки, каким было само. А уж ежели из нас выйдет толк, и мы начнем "расти", то со временем воспользоваться нашей благосклонностью, периодически напоминая: "Помнишь, ведь это я тебя выдвинул?"
Мы с Зуевым в такую-то даль особенно не заглядывали. Жизнь была хороша сама по себе, нам было по двадцать пять лет, и работа интересовала нас постольку-поскольку. А так как мы были еще и холостяками, то большую часть времени старались посвящать совершенно иным занятиям, а именно женщинам и выпивке. На этом мы с Зуевым и сошлись.
И ведь не только сошлись, а стали своего рода партнерами-конкурентами. Потому как каждый из нас стремился перещеголять другого. Соревнования эти были вполне гласными. Частенько между нами заключались пари, особенно в отношении женщин. Причем пари не были связаны только с тем, кто быстрее затащит очередную девицу в постель. Нет, для нас с Зуевым такой подход считался слишком уж элементарным и даже скотским. Койка не являлась самоцелью, хотя и он, и я с удовольствием делили ее с той или иной дамой, если до этого доходило. Но никогда мы не хвастались друг перед другом постельными подвигами. Когда мужик начинает егозить на подобную тему, мол, сколько раз он за ночь... Тьфу ты, тошнит прямо!
Мы же с Зуевым старались придать нашим развлечениям, скорее, этакий эстетский прононс. Ибо в те времена мы были совсем не чужды романтическим настроениям. Ну, к примеру, — кто быстрее сорвет поцелуй с уст девушки, с которой только что познакомился. Помнится, моим достижением были пять минут — познакомился я с девушкой на эскалаторе в метро, а поцеловал ее, причем с полного ее согласия, усаживая в первый же подошедший поезд. Правда, Зуев меня победил — он хоть и больше времени затратил, зато взял у своей девицы номер телефона, а я забыл. Ну и много еще чего бывало.
Ни на жизнь, а на смерть бились мы с Зуевым и на питейном фронте. Но и здесь плебейское "кто кого перепьет" вызывало наше полное презрение. А вот кто кого "перекуролесит" по пьяной лавочке — это да! Я однажды такой "бэмс!" устроил! Прилично поддав, отправились мы с Зуевым менять почетный караул возле Мавзолея, а время как раз к полуночи шло. Но до Красной площади мы не дошли, потому что на меня "игрунчик" напал. Мало того, что я принялся прямо на тротуаре "нырять в Черное море" (все коленки, кстати, разбил и штаны порвал в клочья!), так еще устроил "побег от наркомафии". Зуев поначалу даже поверил, что у меня в сумке наркотики лежат, и вместе со мной прятался по подворотням, уходил "от хвоста", "отстреливаться" пытался. Славно мы тогда повеселились! Странно еще, что нас менты не повязали, дело-то прямо в центре происходило.
Зуев, паразит, и здесь меня превзошел — он однажды у себя на работе решил поиграть в индейцев. И устроил небольшой ритуальный костерчик с плясками. Костер Зуев соорудил на площадке, куда только что завезли новое оборудование для их учреждения. Поэтому произошел приличный пожарчик. Однако хитрец Зуев так здорово выкрутился, что даже схлопотал благодарность в приказе с занесением в личное дело за отвагу при тушении пожара!
В общем, жили мы с Зуевым чудесно, весело жили. Печалей-горестей старались не замечать, а вот удовольствий-развлечений не пропускали ни одного, да еще сами их себе изобретали-придумывали. А девизом нашим стали слова, которые Зуев очень любил приговаривать:
— Стоит ли плакать, коль хочется петь!
Вот и мы большую часть времени старались песни петь, а не слезы утирать.
Наверное, долго бы мы еще гуляли и дурили, если бы не перестройка. О, это великое слово! А еще больше — великое дело! Нас с Зуевым перестройка заставила кардинально изменить образ жизни — ведь появилась возможность, как говорится, "легко и непринужденно" зарабатывать бешеные деньги. Вот и занялись мы бизнесом, как и раньше оставаясь партнерами.
Все у нас было — и липовые кредиты, которые тут же обналичивались и рассовывались по карманам; и торговля третьесортным товаром ("секонд хенд"-компьютеры-сигареты-сахар); и, наконец, выход на нефтяные разработки. В общем, все как полагается.
Деньжат поднакопили, знакомствами обзавелись и года через два банк свой сообразили: Зуев — президент, я — начальник кредитного отдела и вице-президент с правом подписи. Банчок наш был небольшой, только для своих. Но так как он нефтяные денежки прокачивал, то этих "своих" вполне обеспечивал. Так что соорудили мы себе и квартирки, и тачки и все такое прочее.
Все бы хорошо, да со временем стал я замечать за Зуевым нехорошую черточку — завидовать он мне начал. Бывало, зайдет ко мне в кабинет и говорит:
— Дай пару штук взаймы!
Я, естественно, партнеру отказать не мог, залезал в сейф и доставал ему пачку "зелененьких". А он не то, чтобы поблагодарить, а наоборот, язвить начинал:
— Это как же получается, а? Мы с тобой партнеры, у нас все на равных, но у тебя деньги есть, а у меня нет?
Вроде бы в шутку спрашивал, однако если вдуматься, то тут было уже не до шуток. Тем более что такое не раз и не два случалось. Это еще более удачную беготню по девочкам можно простить, да и то кошки на душе поскребывают от собственной неудачи. А когда речь о деньгах заходит — это серьезно.
И пришлось мне задуматься. А еще через некоторое время Зуев исчез...
Продолжение следует.
Автор: Сергей Перевезенцев