Москва! Какой она была тогда, в начале XIX века? Прежде всего это был крупнейший культурный центр России. Здесь шел непрерывный процесс создания и накопления культурных ценностей всей России.
Сначала немного статистики. Москва была обширным городом: она занимала площадь 16120800 кв. саженей ( 73.385912 кв. километра). В "Истории Москвы" АН СССР 1954 г. т.3, стр. 24 со ссылкой на "Бумаги Щукина" ч.4, стр. 230 говорится, что Москва насчитывала 9151 дом. Из них 2567 - каменные, 6584 - деревянные. В книге же "Что осталось от Москвы после пожара 1812 года" К. Кузьминского 1912 г., стр. 2 говорится о количестве домов в целом от 10187 до 10290. Согласно случайно уцелевшей от московского пожара ведомости московского обер-полицмейстера Ивашкина, датированной январем 1812 года, в 1811 году в Москве проживало 261884 человека (по другой официальной ведомости - 270184). Население в этой ведомости распределено по следующим рубрикам: 1) духовные лица - 5104 чел. 2) дворян - 17442 чел. 3) военнослужащих - 13891 чел. 4) купцов - 19824 чел. 5) мещан - 18138 чел. 6) дворовых людей - 80540 чел. 7) прочих - 106945 чел. Таким образом, в той Москве, которую принято называть дворянской, дворяне составляли лишь 6.7%, а 40.8% - прочие. Это могли быть пришлое население, оброчные крестьяне, фабричные. Численность дворовых поражает своей величиной - 30.7%. Большую роль играло купечество. В это время в Москве существовала значительная текстильная промышленность - хлопчатобумажная, суконная, и шелковая, существовали бумажные, шерстяные, табачные, ситцевые фабрики. К сожалению, перечислить все фамилии и род занятий московского купечества не позволят рамки Дзен, об этом отдельно. Москва полна лавок и магазинов. Москва насчитывает 8521 каменных и деревянных лавок. Торгующий крестьянин - заметая фигура в Москве. Так, например, крестьянин Андрей Иванович Пахомов после пожара подал прошение о вспомоществовании по случаю разорения от французов. Он вел торг сукном в Москве, и у него в Московском гостином дворе сгорело 93.000 аршин холста ("Бумаги Щукина", ч. 3, стр.99). О культурном уровне купечества говорят такие факты: в заявлениях о погибшем имуществе купец Аристов пишет о гибели "шкапа с библиотекой книг на разных языках", а купец Дьяков о том, что после французов потерял "скрыпку альтанскую красную, у которой голова львиная" и "четыре картины без рам небольшие, писанные на холсте масляными красками, которые изображают головки, писанные господином Грезом" ("Бумаги Щукина" ч.3, стр. 87, ч.2 стр. 115). В городе существовал свой купеческий клуб, а у дворян свой - Английский клуб на Страстном бульваре (куда собиралась, а может и частично переехала наша ГосДума). В Москве в 1811 году числилось 329 церквей, 24 монастыря, 8 кладбищ и 33 часовни. В Славяно-греко-латинской академии на 1807 год училось 1559 учеников. В мире духовенства перемены той противоречивой эпохи были менее заметны, так как оно было связано со стариной и канонами церкви. Но образованности его могли бы позавидовать и многие дворяне. Так, в заявлении протоиерея Ивана Савельва о погибшем имуществе указывается 17 картин и много книг среди которых "все сочинения Цицероновы на латинском языке", "Гораций на латинском языке", Тацит, "Древняя Вивлионика", лексиконы французский, латинский, греческий, французская и греческая грамматики. У Дьякона Васильева разграблена 31 картина, много книг. Цезарь Ложье в своих воспоминаниях писал, что русский священник говорил с офицером на сложные темы - о войне, разорении, причинах московского пожара... Часто в мемуарах французов можно увидеть, как они описывали священников, не умевших говорить по-французски, но зато прекрасно объяснявшихся по -латыни (Цезарь Ложье. "Дневник офицера великой армии в 1812 г." стр. 192-193; "Бумаги Щукина" ч.2 стр. 142,144, 160, 166 ч.4 стр. 49, 57; "Московские монастыри во время нашествия французов" - "Русский архив", 1869г. №9 стб. 1387-1399).
Княгиня Е.Р. Дашкова писала, что Москва - "целый особенный мир вследствие своей обширности и различия между собой ее жителей, - в ней можно встретить обычаи и манеры современных европейцев рядом с пережитками татарских нравов и чистым патриархальным бытом." С нагорного берега Кремля открывался великолепный вид на Москву, которым любовались современники, - его описание было дано И.М. Карамзиным и К.Н. Батюшковым. Последний отмечал "чудесное смешение зелени с домами", "видов городских с сельскими видами". Если посмотреть французский план Москвы и ее предместий 1812 года (в основном каменные строения), то она выглядела так:
А так, если попробовать ее спроектировать:
Дух просвещения: увлечение искусством, образованием, литературой, политикой, театром коснулось даже тех же самих крепостных. Вот объявления из "Московских ведомостей" от 1801 года: продается крепостной парикмахер, который "знает читать, писать и на флейтраверсе совершенно играет", продается конторщик, который "один может конторою управлять, совершенно знающий по правилам писать, также и арифметике", дядька Василий Иванов с молодых лет упражняется в должности и "знает по-французски" и т.д. Дворовые нередко группами ездили с господами за границу. Лакей москвича Николая Тургенева удивлял его меткими замечаниями при посещении итальянских галерей. А сына москвича Д. Свербеева учил математике и геометрии дворовый Илья Шилов. И таких примеров очень много. С другой стороны, естественно, можно было встретить и такие объявления:
На что очень гневался Александр I, запретивший печатать такие объявления. Но после его запрета стали печатать не "продаю", а "меняю". Купцы вместе с дворянами танцуют в "маскараде", в круглом зале Петровского (Большого) театра слушают Гайдна. В кофейнях можно встретить и купца, и студента, и ремесленника с иностранцем. В Москве до 1812 года печаталось немало русских книг. Крылов избрал басенную форму стихов, так как сам он считал, что басни читают "и слуги и дети". Крестьяне Шереметьева подписывались на "Историю" Карамзина. Поэтому вопрос книготорговли, русской книги в Москве не являлся вопросом дворянской культуры. Достаточно сказать, что книжный оборот в Москве за год достигал 200 000 рублей. Некоторые книготорговцы, такие как И.П. Глазунов, имел от продажи книг 110 000 рублей в год. В начале XIX века в Москве в большом почете было изобразительное искусство. Картина была обычной принадлежностью не только дворянского дома. К.Н. Батюшков писал об огромных, во всю стену, картинах на исторические и библейские сюжеты - произведениях кисти русского крепостного художника. Портрет, например, графа А.Г. Орлова-Чесменского писал крепостной, а приписывали его крупнейшему европейскому портретисту Лампи. Выставленные в магазине для продажи картины собирали группы московских "простолюдинов" и "бедных селян" - об этом пишет К.Н. Батюшков в своей книге "Прогулки по Москве" (1810 года). Музыка становилась специальностью немалого количества дворовых. Домашние оркестры, игравшие на бесконечных балах, составлялись в большинстве из крепостных. Театральный сезон начинался в Москве с первых чисел сентября и продолжался до великого поста; в пост представления не разрешались. Сезон заканчивался в мае. С середины мая начинал действовать загородный театр Маддокса. С 1802 года в Москве стал действовать французский театр, с 1804 - немецкий. Был театр при университете и Благородном собрании. В Немецкой слободе существовал театр в доме Демидова. В нем ставились оперные представления и заграничные балеты. У князя Н.Б. Юсупова, например, в доме в Харитоньевском переулке помещался в отдельном строении целый "гарем" с 15-20 дворовыми красивыми девицами. Их обучал танцам известный тогда танцмейстер Иогель. "Великим постом, когда прекращались представления на императорских театрах, Юсупов приглашал к себе закадычных друзей и приятелей на представление своего крепостного кор-де-балета. Танцовщицы, когда Юсупов давал известный знак, спускали моментально свои костюмы и являлись перед зрителями в природном виде, что приводило в восторг стариков, любителей всего изящного" (Н. Матвеев. "Москва и жизнь в ней накануне нашествия 1812 г." стр. 45). У помещика Юшкова в его московском доме из 200 человек дворни, 20 наиболее красивых крепостных девушек умели танцевать вальсы, кадрили, экосезы и другие танцы того времени. Они танцевали лучше многих барышень и разговорами совсем не были похожи на крестьянок. Но несмотря на это всю крестьянскую работу выполняли в перчатках и соломенных шляпках, а волосы были в папильотках ( тма же, стр. 44).
Можно сказать, что общественная жизнь Москвы в тот период - это отдельная тема для ее описания… Один французский офицер, вступивший в Москву осенью 1812 года с армией Наполеона писал, что его охватило удивление, смешанное с восхищением, потому что он ожидал увидеть деревянный город, но, напротив, почти "все дома оказались кирпичными и самой изящной и самой новой архитектуры. Все было богато и великолепно". По существу он был не так уж неправ, учитывая то, что я изложил выше. Они были расположены в основном в центре в пределах садового кольца. Это был великолепный город, не имевший сходства ни с одной столицей Европы. Как писал известный поэт того времени К.Н. Батюшков "... здесь представляется взорам картина, достойная величайшей в мире столицы, построенной величайшим народом на приятнейшем месте". И ничего, что мостовых еще не было и лишь в некоторых местах можно было встретить бревенчатые мостовые, а перед Петровским (Большим) театром пыльная площадь в дождливую погоду превращалась в грязь. Река Неглинная свободно текла по грунтовому руслу посреди центра "белокаменной" столицы, пересекая ее с севера на юг, образуя в своих верховьях (у Сущевского вала) и на месте Театральной площади и Александровского сада пруды, где часто на масленицу устраивались гулянья. Через нее было переброшено четыре моста: Троицкий, Воскресенский, Боровицкий и Петровский (на месте Малого театра). Стены и башни Кремля выглядели экзотично, наподобие английских замков, сквозь трещины в кирпичной кладке пробивались зеленая трава и кусты. К 1806 году Москва-реку одели в камень только со стороны Кремлевской набережной. На территории самого Кремля порой можно было встретить и горы мусора и сушившееся на веревке белье.
Незадолго до 1812 года башни Кремля украсились двуглавыми орлами, которые были сняты лишь 1935 году. Храм Покрова (Василия Блаженного) для "благовидности" был побелен. От Спасских до Никольских ворот стоял длинный ряд новых двухэтажных торговых рядов.
За Большим театром существовала площадка, куда свозили скот на продажу. А в районе м. Добрынинская на Б. Серпуховской ул. существовала скотобойня. Летом где-нибудь на окраине можно было увидеть , как по улице важно шествовал пастух, играя на рожке, а заботливые хозяйки выгоняют своих буренок. Перед пожаром 1812 года город изобиловал садами, парками, зарослями лип, дубовыми рощами, прудами, оранжереями. В Москве было 12 бульваров, 8 публичных садов, ботанический сад и 1763 частных сада. 17 % домов почти из 10 тысяч домов были с садами. Кроме того в Москве было до 30 казенных прудов и 200 с лишним частных. Помимо рек Москвы, Яузы в ней насчитывалось 8 речек, 11 ручьев, и 4 канала. До пожара Москва не обладала еще выделенным центром, площадями, широкими проспектами. В ней было множество переулков, тупиков, проездов. И все же, не смотря ни на что, Москва, как говорили современники, так красна, так чиста, что даже московская грязь не марается и так богата, что в ней все найдешь кроме птичьего молока. Москва тех лет, как впрочем и сейчас, изобиловала контрастами. Великолепные дворцы чередовались с деревянными домишками, сады и парки чередовались с обширными огородами, огромные крытые базары и тут же магазины на европейский лад, конные бега чуть ли не в центре города (бега графа Орлова близ его имения Нескучное на Калужской, теперешнем Ленинском проспекте), кулачные бои, охота на медведей, а рядом театры. К.Н. Батюшков писал: "Я думаю, что ни один город не имеет малейшего сходства с Москвой. Здесь роскошь и нищета, изобилие и крайняя бедность, набожность и неверие, постоянство дедовских времен и ветреность неимоверная...". Отставной столицей, городом контрастов называл Москву Ф.В. Ростопчин: "Роскошь, которою окружало себя дворянство, представляла нечто особенное... Так, например, встречались огромные дворцы, одна часть которых блистала богатым убранством, а в другой недоставало мебели: громадные залы, множество гостиных и отсутствие внутренних покоев для хозяина и хозяйки дома". Столица без двора, Москва жила самобытной и самостоятельной жизнь. Пети-мэтр в башмаках, одетый по последней моде, искусно перескакивает с камня на камень, и нищий лежит на ступеньках Красного крыльца с котомкой под головой, спокойно спит у подножия царских палат. У каждого время было распределено по-своему: "когда у одного почти вечер, у другого начинается утро; один, по-дедовски, приглашает к себе откушать хлеба-соли, другой зовет a un repos, a un bal..."
Т.А. Вяземский оставил описание одного дворца на Моховой (дом Пашковых). Он отличался, пишет Вяземский, "самобытною архитектурою, красивый и величавый, с садом на улицу, а в саду фонтаны, пруды, лебеди, павлины и заморские птицы. По праздникам играл в саду домашний оркестр. Как бывало ни идешь мимо дома, так и прильнешь к железной решетке: глазеешь и любуешься, и всегда решетка унизана детьми и простым народом". И таких дворцов было немало. Некоторые за счет своей обширности просто могли служить даже местом для гуляний не только знати, но и всех желающих.
Вот как описывает историк М.Н. Загоскин сад одного вельможи: "Сколько в этом саду необычайных и особого рода красот! Какое дивное смешение истины с обманом! Вы идете по крытой аллее, в конце ее стоит огромный солдат во всей форме! Не бойтесь- он алебастровый. Вот на небольшой лужайке посреди оранжерейных цветов лежит корова... Какая неосторожность!... Успокойтесь-она глиняная. Вот китайский домик, греческий храм, готическая башня, крестьянская изба, вот гуси, павлины, вот живая горная коза, вот деревянный русский баран, вот пруд, мостики, плоты, шлюпки и даже... военный корабль!" За три недели порой в этих усадьбах давалось до 18 балов с фейерверками и музыкой. Граф Орлов помимо своих рысаков обожал голубей. Для них он построил голубятню, расположил ее на горке (Рощинский проезд) и летом, расположившись поудобней на лужайке, чтобы не поднимать голову вверх, наблюдал за их полетом глядя в специально вырытом для этого случая пруд. В 90-е предприимчивые люди сделали из нее клуб-ресторан.
С особым удовольствием москвичи посещали Тверской бульвар, построенный незадолго до событий 12-го года. Деревья по обеим сторонам, обе стороны улиц заставлены каретами приезжающих дам и кавалеров. Тут встречались со знакомыми, просто ходили, сидели на расставленных по всему "проспекту софах, а в галерее пить чай, лимонад, оршад, лакомиться конфетами и мороженным". Для московских модниц и франтов излюбленным местом был Кузнецкий мост. На него поднимались под арками по 15 ступенькам. Французскими духами, кружевами, материями, люстрами и фарфоровыми цветами торговала мадам Обер-Шальме, за пронырливость прозванную "обер-шельма". Москва только начинала принимать классический, "казаковский" облик. За свою полувековую деятельность великий зодчий М.Ф. Казаков создал по своему неповторимый, ни с чем несравнимый стиль Москвы, так пленявший многих приезжих иностранцев.
Его заказчиками были и крупная знать, и купцы, мелкое дворянство и духовенство. После переезда столицы в Санкт-Петербург Москва стала столицей по "имени", хранительницей последних могикан екатерининской эпохи , таких как Голицын, Демидов, Дашковы, Остерман, Орлов и другие. Здесь было спокойно и
можно веселиться и "чудить" как вздумается. Балы в Москве следовали за балами, особенно зимой 1811 года.
Важный чиновник Бумаков пишет в письме к сыну: "Балам нет конца, и не понимаю, как могут выдерживать. Ежели сие сумасшествие продолжится всю зиму, то все переколеют, и к будущей нужен рекрутский набор танцовщиц..." А вот, что вспоминает Вигель: "Что сказать о тогдашней Москве? Трудно изобразить вихрь. С самого вступления на престол Императора Александра каждая зима походила на шумную неделю масленицы". Были балы общественные в Благородном собрании (Дом Союзов) и танцевальном Клубе на Тверской (на месте памятника Юрию Долгорукому). Но больше всего танцевали на домашних балах. Их было порой до 50 в день со сказочными обедами. Танцевали до утра. От жары намокали перчатки, платья "передергивались", ломалась завивка, тухли свечи от недостатка воздуха. Молодой провинциал И.А. Второв, оказавшийся в Москве и нуждавшийся в деньгах, мог не заботиться об обеде, "можно было обедать то в одном, то в другом дворянском доме, приходя даже без приглашения". Особое место уделялось угощению. В феврале на балу можно было встретить оранжерейные фрукты, конфеты, груши, яблоки, а шампанское просто лилось рекой. Однажды Растопчин прислал на именины Небольсиной подарок в виде огромного "пастета". Когда его вскрыли, то оттуда вышел карлик с настоящим паштетом в руке и букетом незабудок. Для молодежи балы были важным делом. Здесь встречались, сближались, влюблялись... Любовь в ту пору носила рыцарские формы, как впрочем и все остальное. На портретах работы художника В.А. Боровиковского прекрасно отображен образ русской женщины, москвички 19-го столетия. В ее лице, выражении глаз, тела, положении рук чувствуется покой, покорность, романтическая мечтательность и большой духовный мир. В романтических душах молодых людей поклонение женщине легко переходило в какой-то мистический культ, а утонченное благородство в отношении к ней придавало балам отпечаток изящества и поэтичности.
Со смертью Павла I "сделалось необычайное движение". На следующий день в Москве звонили в колокола и было организовано гулянье. И это не смотря на то, что Москва не испытала такого гнета, как в Петербурге. Москва ожила. Молодежь на улицах появляется в шляпах, жилетках, фраках, панталонах. Парики забыты и волосы зачесываются на особый манер. В разговоре появляются слова "отечество", "гражданин". Москва в то время стала воспитательницей не менее чем 26 будущих декабристов. Французская революция была близка и русским людям. Но за ростками всего нового зорко следила верхушка консерваторов, таких как Ф.В. Растопчин, Е.Р. Дашков, С.Н. Глинка, Н.М. Карамзин, П.Н. Голенищев-Кутузов и другие. Сближение России с Францией, Тильзицкий
мир вызывал в них ропот. Но когда за этим миром последовал разрыв с Англией, из-за чего остановилась торговля, появились затруднения в денежных оборотах и упадок ассигнаций, то союз с Францией сделался предметом осуждения среди всех слоев населения. Это неудовольствие поддерживалось интригами самих англичан, эмигрантов и немецких недоброжелателей Наполеона. Тогда вспомнились Аустерлиц, Фридланд, а Тильзитский мир стал просто пятном для всех. Пассивность Александра I перед политикой Франции, надменность французских послов в Петербурге стали являться глубокими ранами в сердце каждого русского. У молодежи, особенно военной, господствовал единый порыв-отомстить французам за все свои военные неудачи. И хотя были такие, кто предвещал, что затеянная борьба с французами не по зубам нам русским, их не слушали , считая трусами. Уже в начале 1812 года явно начали поговаривать о предстоящей войне. По всей стране начался рекрутский набор. Почти в каждом доме можно было видеть, как отцы благословляют своих детей, жены-мужей на святое для всех русских дело. "Вслед за стройными батальонами, тянулись экипажи провожающих матерей, жен, детей; хоть и были видны слезинки на их глазах, но то не были слезинки отчаяния, а порука в чистоте того благословения, которым посвящали близких их сердцу на святое дело пользы отечественной. Отцы же, в рядах народа, толкались вблизи сыновей, и последний поцелуй, последнее сжатие руки и посланный вслед сыновьям перстовый крест,-выражали любовь к детищу и любовь к Родине". Чувство патриотизма достигло такого апогея, что в обществе произошло мнимое возвращение к народности. В моду стало входить все русское. Люди, все время говорившие по-французски, старались говорить по-русски. Барыни стали носить кафтаны и кокошники, а губернаторы и их чиновники форму ополченцев. Ближе к 1812 году в Москве появились карикатуры-лубки Теребенева на Наполеона, афишки Ф.В. Ростопчина с его мнимо-народной прибауткой языка. Постепенно культурность начинает казаться чем-то иноземным. Приближаясь к народу многие дворяне становились нарочито грубыми и разнузданными. В народной среде ненависть к французам принимала религиозный оттенок. Книжники открыли, что в имени Наполеона скрывается число антихриста 666. Общая опасность, как это бывает всегда, произвела единодушие, какого еще не видели на Руси. Целую патриотическую пропаганду предпринял ярый враг Наполеона С.Н. Глинка. Одну за одной ставили его пьесы, трагедии, драмы. Его драма "Минин" прошла с особенным успехом. Все ближе и ближе подступала к Москве пора грозы 12-го года. Уже зарождалась на небе комета 1811 года.
А дальше Москву уже заволакивает дым пожара 1812 года.