Жуков и Серов

Я знаю, вы согласитесь, что прав именно Серов, а не вы. Вам кажется, что он первый выстрелил, а за ним все остальные.

Жуков помолчал немного, видимо, обдумывая мой вопрос, а затем сказал:

— Нет, не все. Только он один…

Я слегка улыбнулся и, не выпуская из рук папиросы, проговорил:

— Да, мы знаем, что вы, Серов и я, заинтересованы в том, чтобы правильно судить о происшедшем, но вы не понимаете, что желание мое и стремление вас предупредить об опасности — попросту неосновательное тщеславие и маленький эгоизм.

Я очень люблю Серова и дорожу его дружеской привязанностью. Он замечательный художник, преданный своему делу и, будучи человеком весьма одаренным, он в то же время очень несчастлив в личной жизни. Нежный, ранимый юноша, он по своей наивности и простоте питает страсть ко всему, что является символом его таланта, и я уверен, что его оскорбили и надругались над его искусством. Он глубоко несчастлив и одинок… И, откровенно говоря, я не вижу в его деле никакой вины, кроме той, что стреляли через окно, ибо он так близок был к преступнику, что мог бы пролить свет на убийство, если бы не случилось этого несчастного случая. А насчет Серова, по моему мнению, это совсем не тот человек, который может подвергнуться клевете или позволить себе быть обвиненным, даже если его сделали убийцей.

Я с возмущением прервал речь Жукова и сказал: — Этого никак нельзя, Петр Николаевич! Я не сомневаюсь в вашей искренности и уважаю ваше мнение, но у вас только один взгляд на дело, а вы говорите, что и вы со мной не согласны.

Жуков отвел руку с папиросой и с грустью сказал:— Я с вами согласен, и вы можете проверить мои слова.

Он вынул из кармана пиджака и положил передо мной маленькую записную книжку, на первой странице которой было что-то написано карандашом.

— Здесь вся моя история, — сказал Жуков. — Вы читали ее, и она не произвела на вас никакого впечатления. Вы понимаете, я надеялся, что хоть вы поймете меня и скажете правду, но теперь я вижу, что ошибся.