Какой-то рок витал не только над женщинами, близкими Брюсову (там-то он прикладывал свою руку и сердце к их судьбе), но и над его родственниками. Зять Брюсова, муж его сестры Лидии, погиб на первой мировой войне (но трагедия в том, что там он, в приступе депрессии застрелился из револьвера, как и Надежда Львова) всего лишь тридцати лет от роду, пополнив роковой ряд знаменитого поэта.
Самуил Викторович Киссин (1885-1916) – поэт.
Самуил Киссин родился в семье оршанского купца второй гильдии Виктора Израилевича Кисина и его жены Сары Марковны. В семье росло еще шестеро детей: Идель (Адольф), Роза, Яков, Дебора, Дина, Крона. В 1866 году семья переехала в Рыбинск, где отец устроился поверенным в компании цепного пароходства по реке Шексне.
Киссин получил домашнее воспитание, изучал Талмуд и древнееврейский язык. В 1903 году окончил гимназию в Рыбинске с серебряной медалью, а спустя ровно десять лет – юридический факультет Московского университета.
Первые публикации его стихов появились в 1906 году в небольшом журнале «Зори» под псевдонимом «Муни» (своим уменьшительным домашним именем), хотя в конце жизни он порою подписывался и своей настоящей фамилией.
СТУДЕНЧЕСКАЯ КОМНАТА
Вечер. Зеленая лампа.
Со мною нет никого.
На белых сосновых стенах
Из жилок сочится смола.
Тепло. Пар над стаканом.
Прямая струя дыма
От папиросы, оставленной
На, углу стола.
На дворе за окошком тьма.
Запотели стекла.
На подоконниках тюльпаны,
Они никогда не цветут.
Бьется сердце
Тише, тише, тише.
Замолкни в блаженстве
Неврастении.
Если утром не будет шарманки,
Мир сошел с ума.
В том же году происходит его знакомство с Владиславом Ходасевичем, перешедшее в тесную дружбу — в начале 1910-х гг. Муни становится как бы вторым «я» Ходасевича («мы прожили в таком верном братстве, в такой тесной любви, которая теперь кажется мне чудесною», — вспоминал Ходасевич в 1926 г. в очерке «Муни», посвящённом памяти Киссина). В их стихах этих лет обнаруживаются следы взаимного влияния. Киссин писал также прозу.
В своем очерке Ходасевич так описал свое знакомство с Киссиным: «Самуил Викторович Киссин, о котором я хочу рассказать, в сущности, ничего не сделал в литературе. Но рассказать о нем надо и стоит, потому что, будучи очень "сам по себе", он всем своим обликом выражал нечто глубоко характерное для того времени, в котором протекала его недолгая жизнь. Его знала вся литературная Москва конца девятисотых и начала девятьсот десятых годов. Не играя заметной роли в ее жизни, он скорее был одним из тех, которые составляли "фон" тогдашних событий. Однако ж, по личным свойствам он не был "человеком толпы", отнюдь нет. Он слишком своеобразен и сложен, чтобы ему быть "типом". Он был симптом, а не тип.
Мы познакомились в конце 1905 г. Самуил Викторович жил тогда в Москве, "бедным студентом", на те двадцать пять рублей в месяц, которые присылали ему родные из Рыбинска. Писал стихи и печатал их в крошечном журнальчике "Зори", под псевдонимом Муни. Так и звала его вся Москва до конца его жизни (хотя под конец он стал подписываться: С. Киссин). Так буду и я называть его здесь.
Мы сперва крепко не понравились друг другу, но с осени 1906 года как-то внезапно "открыли" друг друга и вскоре сдружились. После этого девять лет, до кончины Муни, мы прожили в таком верном братстве, в такой тесной любви, которая теперь кажется мне чудесною».
История распорядилась таким образом, что и сам Муни, и его творчество, находятся как бы в отблесках славы Ходасевича, при том, что и Муни оказал большое влияние на поэзию Ходасевича.
ВЛ. ХОДАСЕВИЧУ
Целую руки Тишины.
В.Х.
И в голубой тоске озерной,
И в нежных стонах камыша,
Дремой окована упорной,
Таится сонная Душа.
И ветер, с тихой лаской тронув
Верхи шумящие дерев,
По глади дремлющих затонов
Несет свой трепетный напев.
И кто-то милый шепчет: «Можно!»
И тянет, тянет в глубину.
А сердце бьется осторожно,
Боясь встревожить Тишину.
В студенческие годы друзьями Киссина были Александр Койранский, Александр Брюсов (младший брат поэта), Борис Зайцев, вместе с которыми он издал единственный номер газеты «Студенческие известия» (1907), еженедельник «Литературно-художественная неделя» (четыре номера), а также безуспешно пытался опубликовать юмористические журналы «Вихрь» и «Красный факел». Хватало приятелей всегда максимум на четыре номера. В промежутках Киссин работал в разных редакциях, публиковался, посещал чтения. Ему трагически не удавалось довести до конца ни одного собственного дела. То решимости не хватало начать, то безжалостный перфекционизм вынуждал уничтожать написанные строчки. Он ввел в обиход утверждение, которым пользуются до сих пор все робкие авторы, так и не ставшие писателями: «Как у Козьмы Пруткова, мои главнейшие произведения хранятся в кожаном портфеле с надписью “Из неоконченного”».
Киссин вообще был мастером острого слова и запоминающихся афоризмов. К примеру таких: О счастье. Человеческое счастье отвратительно. Боже, пошли мне страдание. Неприятностей с меня достаточно.
О Смерти. Я бессмертен: мне страшно. Я смертен: не хочу.
О, взоры людей, все видевших! Как они пусты, эти взоры!
В одном стихотворном письме 1909 года Муни написал Ходасевичу:
Стихам Россию не спасти,
Россия их спасет едва ли.
А еще у Муни был удивительный, но бесполезный дар: иногда ему удавалось предвидеть ближайшие события, вот только в основном очень мелкие.
«- Да, что там! Видишь, вон та коляска? У нее сейчас сломается задняя ось.
Нас обгоняла старенькая коляска на паре плохих лошадей. В ней сидел седой старичок с такою же дамой.
- Ну, что же? – сказал я. – Что-то не ломается.
Коляска проехала еще сажен десять, ее уже заслоняли другие экипажи. Вдруг она разом остановилась против магазина Елисеева посреди мостовой. Мы подбежали. Задняя ось была переломлена посредине. Старики вылезли. Они отделались испугом. Муни хотел подойти попросить прощения. Я насилу отговорил его.
В тот же день, поздно вечером, мы шли по Неглинному проезду. С нами был В. Ф. Ахрамович, тот самый, который потом сделался рьяным коммунистом. Тогда он был рьяным католиком. Я рассказал ему этот случай. Ахрамович шутя спросил Муни:
- А заказать вам нельзя что-нибудь в этом роде?
- Попробуйте.
- Ну, так нельзя ли нам встретить Антика? (В. М. Антик был издателем желтых книжек "Универсальной Библиотеки". Все трое мы в ней работали).
- Что ж, пожалуйста, - сказал Муни. Мы приближались к углу Петровских линий. Оттуда, пересекая нам дорогу, выезжал извозчик. Поравнявшись с нами, седок снял шляпу и поклонился. Это был Антик.
Муни сказал Ахрамовичу с укором:
-Эх, вы! Не могли пожелать Мессию.
Эта жизнь была утомительна. Муни говорил, что все это переходит уже просто в гадость, в неврастению, в душевный насморк. И время от времени он объявлял:
- Предвестия упраздняются.
Он надевал синие очки, "чтобы не видеть лишнего", и носил в кармане столовую ложку и большую бутылку брома с развивающимся рецептом...».
На литературных чтениях он был персоной многим ненавистной. Предпочитал отмалчиваться, но, если приходилось высказываться, сурово все критиковал – не терпел ничего, что было несовершенно. С ближайшим другом Ходасевичем тоже не церемонился, иногда мог скривиться и сказать: «Боже, какая дрянь! За что ты мне этакое читаешь?!» Впрочем, и Ходасевич был хорош – тоже не терпел второго сорта. Едкие эпитеты они оба предпочитали любой утомительной в своей упоительности похвале. Вот только Ходасевич был в себе уверен, а Муни в себе – нет: «Другие дым, я тень от дыма, Я всем завидую, кто дым».
В минуты творческого, да и простого человеческого отчаяния Муни мог сказать: «Моя мечта – это воплотиться, но, чтобы уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху». Мечты осуществляются, другой разговор, что человек к этому не всегда готов. В 1908 году на какое-то время Муни действительно перестал быть на себя похож. Говорить стал по-другому, двигаться, смотреть, одеваться и даже думать. Стихи, которые в то время рассылал в разные редакции, подписывал именем Александра Александровича Беклемешева. Редакторы его отвергали, даже не читая. И двойное это существование изводило не только морально, но и материально – денег-то не платили.
Юрий Айхенвальд, редактировавший в то время литературный отдел «Русской мысли», взялся все-таки напечатать неизвестного поэта. И тут Ходасевич решил, что пора с этой двойственностью Муни заканчивать. Под именем Елизаветы Макшеевой Ходасевич опубликовал стихи, посвящённые тайне Александра Беклемешева и его разоблачению. Муни не сразу узнал автора, но сразу почувствовал. У них с Ходасевичем было объяснение – горькое и болезненное. Но после этого Муни стал потихоньку возвращаться в себя.
Любил поэзию Муни и Ахрамович, ценил его поиски в прозе, пытался помочь ему с публикациями, посылая стихи Киссина Г.И. Чулкову и другим, «имевшим вес».
ЛЕТОМ
Пуст мой дом. Уехали на дачу.
Город утром светел и безлюден.
Ах, порой мне кажется, заплачу
От моих беспечных горьких буден.
Хорошо вдыхать мне пыльный воздух,
Хорошо сидеть в кафе бесцельно.
Ночью над бульваром в крупных звездах
Небо, как над полем, беспредельно.
Жизнь моя, как сонное виденье.
Сны мои, летите мимо, мимо.
Смерть легка. Не надо воскресенья.
Счастие мое — невыносимо.
Через Александра Брюсова Киссин знакомится с его (и Валерия Яковлевича) младшей сестрой – Лидией, в будущем выбравшей стезю ученого-химика. И в мае 1909 года они поженились. Правда, сам Валерий Брюсов на свадьбе не был – по свидетельствам современников, в жизни был антисемитом и выбор сестры не одобрял. Впоследствии с родственными визитами в их дом тоже не приходил. Хотя за следующие пять лет их отношения вроде бы наладились. Но когда оба в 1914 году были в Варшаве – Брюсов военным корреспондентом, а Муни чиновником санитарного ведомства, – на свой юбилей, отмечаемый там, Брюсов шурина приглашать не стал. Ходасевичу он потом рассказывал: «Поляки – антисемиты куда более последовательные, чем я. Когда они хотели меня чествовать, я пригласил было Самуила Викторовича, но они вычеркнули его из списка, говоря, что с евреем за стол не сядут. Пришлось отказаться от удовольствия видеть Самуила Викторовича на моем юбилее, хоть я даже указывал, что все-таки он мой родственник и поэт». Впрочем, возможно, это всего лишь была отговорка Брюсова.
Как уютно на мягком диване
Ты закуталась в белую шаль.
Старых снов побледневшие ткани.
Уходящего вечера жаль.
Меркнут угли под сизой золою,
Мягкий сумрак сереет в углах,
И неслышною легкой рукою
Тени чертят узор на стенах.
Тихий вечер, он наш не случайно.
В этот мглистый и нежащий час
Молчаливая сладкая тайна
Незаметно овеяла нас.
В 1910 году у молодой семьи родилась дочь – Лия.
Дай-ка в косички заплету тебе я
Пушистые волосики — золотистый лен.
Маленькая девочка — вся любовь моя,
Маленькая девочка — мой светлый сон.
Золотую лодочку мы с тобой возьмем.
Запряжем павлинов. Полетим по небесам.
Вместе упадем мы золотым дождем
В сад, где ходит милый мальчик Курриям.
Маленький Курриям ходит в желтом халате,
Маленький Курриям немножко китаец.
К нему прилетает канарейка на закате
И садится на тонкий протянутый палец.
У Куррияма есть большой ручной жук,
Он живет в собачьей конурке.
Они вместе ходят в лес и на луг
И с желтенькими птицами играют в жмурки.
Большой жук — красный носорог.
Он на носу носит корзинку.
Курриям набирает в нее много грибов
И прямо в рот кладет землянику.
“Ну, а дальше что будет, мама?”
Глазки закрываются, захотели спать.
Завтра будет новое про Куррияма,
Завтра буду рассказывать опять.
Киссин долго находился в поисках работы, которая была особенно необходима в связи с рождением больной дочери.
В 1912 году его призывают на военную службу, которую он проходил на правах вольноопределяющегося в гренадерском полку. В апреле 1913 года Муни получил диплом об окончании Московского университета.
В первый же день войны Муни был мобилизован в интендантскую роту служить чиновником санитарного ведомства, и отправлен сначала в Хабаровск, затем в Варшаву. Когда она была занята немцами – в Минск делопроизводителем в головной эвакуационный пункт. Единая реальность войны оказалась похлеще множественной и неуловимой реальности жизни.
Муни написал две маленькие «трагедии» довольно дикого содержания. Одна называлась «Обуреваемый негр». Ее герой, негр в крахмальной рубашке и в подтяжках, только показывается в разных местах Петербурга: на Зимней Канавке, в модной мастерской, в окне ресторана, где компания адвокатов и дам отплясывает кэк-уок. Появляясь, негр бьет в барабан и каждый раз произносит приблизительно одно и то же:
«Так больше продолжаться не может. Трам-там-там. Я обуреваем». И еще: «Это-го ни-че-го не бу-дет».
В последнем действии на сцене, изображен поперечный разрез трамвая, который, жужжа и качаясь, как бы уходит от публики. В глубине, за стеклом виден вагоновожатый. Поздний вечер. Пассажиры дремлют, покачиваясь. Вдруг раздается треск, вагон останавливается. За сценою замешательство. Затем выходит театральный механик и заявляет:
- Случилось несчастие. По ходу действия негр попадает под трамвай. Но в нашем театре вce декорации устроены так добросовестно и реально, что герой раздавлен на самом деле. Представление отменяется. Недовольные могут получить деньги обратно.
В этой «трагедии» Муни предсказал собственную судьбу. Когда «события», которых он ждал, стали осуществляться, он сам погиб под их «слишком реальными» декорациями. Последнею и тягчайшей «неприятностью» реального мира оказалась война. Муни был мобилизован в самый день ее объявления. Накануне его явки в казарму у него был Ходасевич. Когда он уходил, Киссин вышел с ним из подъезда и сказал:
- Кончено. Я с войны не вернусь. Или убьют, или сам не вынесу.
Из-за нереализованности своего таланта и планов, из-за отсутствия публикаций (при жизни Муни было опубликовано 18 стихотворений и 8 рецензий) Киссин все чаще впадал в депрессию. В письмах, которые он писал Ходасевичу, едва ли не открытым текстом говорилось им о приближении к своей роковой черте, за которой может быть лишь один выход – смерть, хотя бежать со службы не думал, а из отпуска в часть всегда возвращался вовремя. Депрессия бушевала в его голове безжалостно и теперь уже совершенно открыто.
С. Киссин — В. Ходасевичу
[Открытка. 23.5.1915, Белая Олита]
20/V<1915>
Ну, Владя, слава Богу, дождался от тебя письма какого ни на есть. Пишу тебе самой глубокой ночью, еле выбралось время. Ежели бы ты знал мои подвиги и по канцелярской, и по бухгалтерской, и по кухонной части, то… все-таки не позавидовал бы мне. Пойми: я окружен конкретными хамами и неприятностями. Полезность моей работы спорна, абстрактность ее явственна. Понимаешь, я без воздуху, ибо что такое абстракция как не безвоздушие? Устаю дьявольски; кроме того, сам ты знаешь, как я неспособен ко всему, что называется сношениями, отношениями, прошениями, рапортами. Канцелярист я хуже посредственного; работы много, и ответственной. Noblesse oblige*, начальство принуждает, шкура моя тоже чего-нибудь стоит, тем более, что солдат получает 75 копеек в месяц, а я стою шестьдесят рублей, и все-таки усталость, припадки лени, скука и неумелость с неспособностью. Подумай, брат! Буду свободней, напишу больше. Целую тебя и Нюру. Гарика тоже…
* Положение обязывает — (фр.)
«Единственное в моей этой жизни — а ведь сколько она может продлиться, только Бог знает; во всяком случае, если меня не разжалуют и не убьют, она будет длиться годы, — единственное в ней удовольствие — это письма. А ты ничего не пишешь!.. Ежели ты думаешь, что твоё письмо о том, что тебе скучно, что под окошком едет трам, что башмаки в починке, а сам ты переводишь Пшибышевского, было мне неинтересно, ты ошибаешься. Суди о моей жизни хотя бы по тому, что я его сегодня, это письмо о том, что скучно и нечего писать, перечитывал. Пиши, пиши…», — буквально умоляет он Ходасевича в письме от 11 июня 1915 года). Всё у него валится из рук, коллеги по службе представляются ему бесконечно чужими людьми, а работа кажется бессмысленной.
А ведь и сам Владислав Ходасевич однажды едва не поддался «искушению» самоубийства, и спас его тогда — Муни. Вот как об этом случае написал позднее Ходасевич:
«Однажды, осенью 1911 года, в дурную полосу жизни, я зашёл к своему брату. Дома никого не было. Доставая коробочку с перьями, я выдвинул ящик письменного стола и первое, что мне попалось на глаза, был револьвер. Искушение было велико. Я, не отходя от стола, позвонил к Муни по телефону:
— Приезжай сейчас же. Буду ждать двадцать минут, больше не смогу…»
Муни успел тогда приехать вовремя. Но, видимо, всё произошедшее сильно подействовало на обоих. «Я слишком часто чувствую себя так, как — помнишь? — ты в пустой квартире у Михаила», — признавался своему другу Муни несколько лет спустя» (Михаилом звали того самого брата Ходасевича)…
Прости меня за миг бессильной веры,
Прости меня. Тебе не верю вновь.
С востока облак зноя пыльно-серый,
На западе пылающая кровь.
Как больно мне. Растянутые кости
Под жёсткими верёвками трещат.
В засохших ранах стиснутые гвозди
Жгут, как огонь, и ржавят, и горят.
И никнешь ты. Твоё слабеет тело,
Взор, потухая, светится мольбой.
Рай близок? Ад? А мне какое дело.
Но всюду быть. Но всюду быть с Тобой.
Изредка ему из Минска удавалось выбраться ненадолго в Москву, и тогда, прикоснувшись к привычному кругу, Муни словно бы приободрялся и, по словам Ходасевича, «старался не особенно жаловаться». А еще до Минска, в Варшаве, он иногда виделся с Брюсовым (в начале войны тот находился в Варшаве в качестве военного корреспондента). Впрочем, отношения его с Брюсовым были очень далеки от дружеских…
Я камень. Я безвольно-тяжкий камень,
Что в гору катит, как Сизиф, судьба.
И я качусь с покорностью раба.
Я камень, я безвольно-тяжкий камень.
Но я срываюсь, упадая вниз,
Меня Сизиф с проклятьем подымает
И снова катит в гору, и толкает,
Но, обрываясь, упадаю вниз.
Я ведаю, заветный час настанет,
Я кану в пропасть, глубоко на дно.
От века там спокойно и темно.
Я ведаю, заветный час настанет.
Его военное начальство искренне не могло взять в толк: чего, собственно говоря, ему не хватает? чего добиваются его друзья, хлопоча о переводе в Москву? он ведь, слава Богу, не на фронте отбывает службу, а в безопасном тылу!..
Кажется, и друзья его в глубине души думали примерно так же. Кажется, и Ходасевич не вполне поверил Муни, когда тот, уезжая в первый раз из Москвы, произнёс такие слова: «Кончено. Я с войны не вернусь. Или убьют, или сам не вынесу». Быть может, на передовой ему было бы даже легче, нежели в «безопасном» тылу. Трагическая развязка могла наступить в любой момент — наверное, этого не понимал никто, даже сам Муни…
22 марта 1916 года он застрелился, находясь в кабинете сослуживца, пока тот вышел к начальству. Из пистолета сослуживца, который так соблазнительно лежал на письменном столе. Через 40 минут после выстрела Муни умер. За день до самоубийства Киссин написал свое последнее стихотворение:
САМОСТРЕЛЬНАЯ
Господа я не молю,
Дьявола не призываю,
Я только горько люблю,
Я только тихо сгораю.
Край мой, забыл тебя Бог:
Кочка, болото да кочка.
Дом мой, ты нищ и убог:
Жена да безногая дочка.
Господи Боже, прости
Слово беспутного сына.
Наши лихие пути,
Наша лихая судьбина…
(18-21 марта 1916)
Похоронен на минском еврейском кладбище.
Большинство замыслов Киссина остались нереализованными, многое из его наследия не собрано. В настоящее время отмечается некоторый рост интереса к его творчеству, исследователи склонны рассматривать его не столько как несостоявшегося «литературного двойника» Ходасевича, сколько как самостоятельную фигуру русского Серебряного века. Стихи, проза и переписка с Ходасевичем были изданы лишь в 1999 году. Архив поэта сохранила его дочь Лия Самуиловна Киссина (1910—1993).
Человек замечательных способностей, интуиции порой необычайной, он обладал к тому же огромным количеством познаний. Но сосредоточиться, ограничить себя не мог. Писал он стихи, рассказы, драматические вещи. В сущности, ничто ни разу не было доведено до конца: либо он просто бросал, либо не дорабатывал в смысле качества. Все, что он писал, было хуже, чем он мог написать.
Лучший друг Ходасевича и ненавистный родственник Брюсова. Он умел предвидеть события, но только мелкие. Он создавал журналы, но никогда не издавал больше четырех выпусков. Он написал сотни стихов, но так и не издал ни одной книги. «И всё-таки я был», – написал Ходасевичу поэт Самуил Киссин, или просто Муни, перед тем как застрелиться.
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку.