На постсоветской картине мира чётко прорисовывается композиционная симметрия между набирающей обороты сексуальной невоздержанностью со вседозволенностью и тотальным ухудшением политического, экономического и социального состояния текущей цивилизации. Объяснение тому, если зреть в корень, кроется в так называемой сублимации, определённой Фрейдом как «защитный механизм психики, представляющий собой снятие внутреннего напряжения с помощью перенаправления энергии на достижение социально приемлемых целей, творчество». Во все периоды своего становления начиная с четвертичного человек разумный, ограниченный если не врождённым стыдом и генетической совестью, то множественными общинно‑родовыми табу, перенаправлял присущую высшим приматам внесезонную, избыточную для видовоспроизводства сексуальную активность на то, что мало‑помалу и отъединило его от высших приматов: на труд, искусство, познание окружающего мира. Во многом благодаря пуританству первых переселенцев Америка стала сверхдержавой, также как Советский Союз стал сверхдержавой во многом благодаря ещё более пуританским моральным принципам строителя коммунизма. Небоскрёбы Чикаго, великие стройки коммунизма — это памятники мужчинам и женщинам, презревшим похоть, это плоды человеческого семени, не излитого понапрасну.
Но теперь теория сублимации — единственно социально приемлемый интеллектуальный продукт извращенца Фрейда — вполне в духе остального его учения засунута куда подальше. Потомки пуритан узаконили проституцию, порнографию, гомосексуализм, свингерство, инцест, потомки коммунистов приохотились к сексшопингу и секстуризму, правители и знаменитости вовсю изощряются в скабрёзностях, уголовном жаргоне и матерщине, меняют супругов и сожителей как врачи‑инфекционисты одноразовые медицинские перчатки, и всё это при полной стагнации экономики, стремительном росте международной напряжённости и документальной деградации генетического кода человечества. Те немногие выразители общественного мнения, что продолжают использовать вверенные им СМИ как средства массовой информации, а не как средства морального извращения, что остаются верны традиционным взглядам на брак и воспитание подрастающего поколения, давно заклеймены как ханжи и лицемеры, фарисеи и саддукеи, и глас их подобен гласу вопиющего в пустыне, смятенному гласу заклинателя зловещих миражей над раскалёнными песками.
Молодые люди, у вас нет работы и вам некуда девать силы? Так знайте, энергозатратность одного оргазма эквивалентна разгрузке вагона угля, поэтому вперёд, на случку! А ещё лучше взад, так пикантнее, моднее, круче. Только не забудьте запастись презервативами — с ними вам не будут страшны ни случайный секс, ни противоестественный, ни однополый, ни даже зоофильные контакты, иначе чего ради данный аптечный товар, в отличие от лекарств первой необходимости, был бы по карману даже нищим, а зачастую с убийственной для рыночных законов щедростью раздавался бесплатно? Нет крыши над головой? Велика беда, совокупляйтесь в автомобилях, как Америка с лёгкой руки пронациста Форда, в парках, музеях, далее везде! Когда приестся, испробуйте другие способы удовлетворения похоти, и поспешите, иначе жизни может не хватить все их испробовать!.. И вот, умирает сластолюбец, до конца следовавший зову плоти, а перед глазами вместо ожидаемой череды наружных половых органов многочисленных сексуальных партнёров почему‑то мелькают картины из неполовозрелого детства, лица отцов и матерей, сыновей и дочерей, снижающие потенцию до состояния полной фригидности… неужели секс оказался не настолько важен, как он считал всю свою пустую, бессознательную жизнь?
Когда после Второй мировой войны стало ясно, что высочайший патриотизм и жертвенность советского народа невозможно объяснить одним только животным страхом раба перед безжалостным тираном, в сердца сотен миллионов отсидевшихся по домам, пивбарам и кафешантанам западных обывателей поневоле закралось сомнение: а так ли плоха коммунистическая идея, которая только что на их глазах смогла похоронить идею тысячелетнего Рейха, оказавшуюся настолько кровавой и фатальной, и так ли уж хороши демократия и рыночная экономика, если первая привела к власти НСДАП, а вторая половину Европы заставила пожертвовать государственной независимостью вкупе с национальной гордостью в обмен на сохранность прожиточного минимума и бонусы за участие в охоте на коммунистов, евреев, цыган?
И тогда мировой капитал, наплевав на фундаментальные основы рыночных отношений, раскошелился на план Маршалла, на комиссию Маккарти, проявил удивительное бескорыстие при создании сверхзатратного некоммерческого «Радио Освобождение от большевизма» («Радио Свободная Европа» в последующем), при многократном — вплоть до вещания на мёртвых и искусственных языках — увеличении иностранных служб государственного «Голоса Америки» и общественной «Би‑Би‑Си» и при увековечении в бронзе памяти сгинувших в нацистских концлагерях шести миллионов евреев, шестидесяти тысяч франкмасонов и шести тысяч гомосексуалов, память сгинувших там же и в той же пропорции коммунистов, цыган и немецких уголовников во главе с «серийным убийцей» Бруно Людке многозначительно проигнорировав, и очень скоро западный обыватель вновь уверовал в безальтернативность старого доброго капиталистического пути развития.
Но потом сомнения вернулись — главным образом после гагаринского полёта, повергнувшего западный мир в состояние культурного шока. Ужасно было сознавать, что страна нищих рабов первая полетела в космос, оставив не у дел оплот свободы и демократии. Падкая на внешние эффекты западная молодёжь вообще сразу заразилась враждебной идеологией, как выяснилось во второй половине шестидесятых, когда по Франции прокатились левацкие, промарксистские и по Америке антивоенные, антиимпериалистические студенческие волнения.
Мировому капиталу стало не по себе. Надо было срочно что‑то предпринимать, пока энергия юношеского максимализма не выплеснулась против базовых ценностей капиталистической общественно‑экономической формации.
И тогда был разработан и принят к осуществлению знаменитый план по переориентации молодёжного сознания от решения насущных социальных проблем к полной зацикленности на вожделении, известный под кодовым названием «движение хиппи». Суть плана заключалась в перманентном вдалбливании в юные умы четырёх стержневых психологических установок, последовательно запитанных на единой антикоммунистической плате. Первое: марихуана и ЛСД были признаны афродизиаками, обеспечивающими главное условие для совершения полового акта — «расширение и раскрепощение сознания»; второе: между любовью и сексом перестала усматриваться принципиальная разница, отчего вскоре даже истязание мазохиста садистом и растление взрослым несовершеннолетнего приобрели благородный статус «занятия любовью»; третье: под наивысшим проявлением свободы стала пониматься полная вседозволенность в выборе объектов и способов удовлетворения позывов страсти; четвёртое: софизм «занимайтесь любовью, а не войной» объявлен первоочередным пацифистским лозунгом, что в свою очередь сделало символом немого укора войне не четырёхлетнюю вьетнамскую девочку, изнасилованную отделением американских коммандос, не Мохаммеда Али в арестантской робе, отказавшегося обратиться из потенциальной боксёрской груши в потенциальное пушечное мясо, не оглохшую от бомбёжек старую повитуху и не восстанавливающего разрушенные больницы и школы строителя, но ораву длинноволосых бездельников неоднозначной половой принадлежности и ориентации, от зари до зари занятой совместным употреблением наркотиков, плавно перетекающим в групповой секс и обратно. Косвенным доказательством тому, что данное асоциальное и контркультурное молодёжное движение возникло не стихийно, можно считать его необычную — при всяком отсутствии официальных источников доходов включая членские взносы — финансовую состоятельность, выражавшуюся в безбедной жизни в коммунах отнюдь не трудового профиля и проведении дорогостоящих музыкальных фестивалей, масштабных акций по раздаче прохожим цветов и целых серий сокрушительных ударов автопробегами по безгрешию, добропорядочности и консерватизму патриархальной Америки.
Разумеется, свободная пресса из печати вон лезла, искажая истинное положение дел, и вскоре за этой штрейкбрехерской гоп‑компанией, за этой сорной травой на поле юношеского самоутверждения закрепилось романтическое название «детей цветов», а за её неизменный атрибут выдан не «косяк», как было на самом деле, но гитара, до того целиком и полностью ассоциировавшаяся с песнями испанской и кубинской революций. Мало того, другим верным опознавательным знаком представителей данной глубоко реакционной, регрессивной субкультуры стали майки с портретами Че Гевары — единственного выразителя чаяний угнетённых классов земного шара, чей моральный облик не поддавался очернению никакой антикоммунистической истерией и никакими Пулитцеровскими премиями за репортажи по международной проблематике. Не остался в стороне и человеконенавистнический дух нацизма, не до конца вытравленный из западногерманского народа: он логически был перенаправлен на производство высококачественной и максимально жёсткой по содержанию порнографической продукции. Если вспомнить, что до нацизма с его толпами неарийских родителей и детей всех возрастов, раздевающихся на глазах друг у друга перед отправкой на казнь, немецкие кровь и почва взрастили нудизм — «практику совместной наготы во имя оздоровления тела и духа», то итог представляется весьма закономерным. Вот так просто и эффективно мировой капитал трансформировал большее для себя зло — левую, промарксистскую идеологию, органически присущую молодому сознанию и принявшую угрожающих масштабов распространение среди западного послевоенного поколения, в зло меньшее — эпидемии наркомании, насильственных преступлений, венерических и психических заболеваний, зиждущихся на профессиональной и гражданской невостребованности и отсутствии всякой уверенности в завтрашнем дне.
А в то же самое время советские юноши и девушки поднимали целину, строили БАМ, пели у костра, вальсировали на танцплощадках и писали стихи, сублимируя гормональные пертурбации «на достижение социально приемлемых целей, творчество». Если чего в СССР и не было, так это раннего секса. Причём решающую роль в воспитании подрастающего поколения в духе целомудрия и пиетета к противоположному полу сыграла как раз коммунистическая специфика, насколько эксклюзивная, настолько и эффективная.
Во‑первых, государственный атеизм — единственный антидот против передоза опиумом народов, тысячелетиями низводившим женщину до уровня безликого механизма воспроизводства и бездушного предмета услады садистов и палачей, коих выворачивало от нескольких капель менструальной крови и дразнило от фонтанов яремной крови на массовых казнях инакомыслящих.
Во‑вторых, первая в мире практика обязательного совместного обучения девочек и мальчиков, призванная устранить вековое неравноправие женщин в области образования и обеспечить раннюю социально‑психологическую и гендерную адаптацию между полами.
В‑третьих, уголовный запрет на порнографию, нишу которой заполнили балет, учебники анатомии, книга «Это должна знать каждая женщина», фотографии гимнасток и репродукции Джорджоне, а также отнесение рукоблудия к области медицинских проблем, обеспечившее сублимационный эффект почище библейских «возлюби себя», «всякий грех простится» и особенно Онана, благородно «изливавшего на землю» из нежелания «входить» к вдове брата своего и задерживаться там допоздна.
В‑четвёртых, максимально идеологизированная трактовка женского гомосексуализма как психопатологии, а мужского вдобавок как преступного деяния, не подлежащая оспариванию и пересмотру в свете новейших достижений мировой психиатрии и юриспруденции. Вне устрашающих медицинских и криминалистических параграфов богатое слово — гомосексуализм, ныне набившее оскомину даже глухонемым, встречалось только раз — на страницах «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, причём без дополнительных авторских дефиниций и редакторских примечаний, что гарантированно провоцировало юное сознание к самостоятельному, запечатлевающемуся навечно постижению его убогого педерастически‑мужеложного значения. Как следствие, среднестатистический советский подросток до конца дней не мог вообразить человеческую особь подобной глубины телесного и духовного падения, а к моменту телевизионных трансляций крепких троекратных лобзаний — по старинной русской традиции — дедушек Хонеккера и Брежнева уже органически не способен был видеть в происходящем ничего ниже радости встречи бывшего многолетнего узника нацистских застенков с бывшим воином‑освободителем и ничего дальше проявления братской любви между двумя старинными соратниками по борьбе за коммунистические идеалы.
В‑пятых, приоритетность решений Политбюро и поголовная великовозрастность его членов, благодаря чему к просмотру даже таких девственных по нынешним меркам фильмов как «Ромео и Джульетта» Дзеффирелли и «Мужчина и женщина» Лелуша, равно как к чтению строго библиотечного «Декамерона» Боккаччо, допускались лица не моложе шестнадцати, по предъявлении в сомнительных случаях паспорта — документа о благополучном пребывании возрасте, когда баланс между умственным и физическим развитием достигает общевозрастной, общеполовой и общемировой психосоматической нормы. (Помню, в двенадцать лет получил от отца крепкий нагоняй за вечерний, взрослый сеанс «Ромео и Джульетты», хотя стыдливо бежал из зала едва допёр, что главного героя играет не Гойко Митич, так что запальчивое определение «пошлая картина» из тогдашней отцовской отповеди и посейчас нахожу синонимичным определению «скучная картина».)
В‑шестых, нещадная борьба со сквернословием среди несовершеннолетних, понимание того факта, что ненормативная лексика и половая распущенность определённо взаимосвязаны, а зачастую невозможны одна без другой.
И, наконец, главное: бесплатное образование, бесплатная медицина, бесплатный спорт, бесплатные библиотеки, бесплатные музеи, бесплатные кружки авиамоделизма и домоводства, не оставлявшие пионеров и комсомольцев в праздности — основе распутства, и исподволь закладывавшие в их души краеугольный камень патриотизма — признательность к действующей власти.
«Советский народ — новая историческая, социальная и интернациональная общность людей, возникшая в СССР на основе победы социализма», — констатировал учебник научного коммунизма, и тот факт, что после поражения социализма не стало ни СССР, ни исторической общности, ни интернационализма, мешает всецело принять популярный тезис о возмутительной ненаучности научного коммунизма.
От постсоветских социальных общностей, дождавшихся счастливого возвращения в прежние, неоспоримо научные и исторические рамки, искусственную советскую расу отличала именно уверенность в завтрашнем дне, которая была, есть и всегда будет важнее всех прочих нематериальных и множества материальных составляющих нормальной человеческой жизни. Избавленные, как следствие, от суеты, простые советские люди не спешили бросаться в крайности, а в рассматриваемом контексте не женились и не разводились сдуру и строже католических фундаменталистов блюли супружескую верность, хотя не произносили в загсах столь высоких слов как церковно‑англосаксонское «и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии, пока смерть не разлучит нас» и не составляли юридически обязывающих к домоседству брачных контрактов. И даже совсем непростые советские люди не могли позволить себе на стороне ничего кроме лёгкого служебного флирта или тщательно законспирированного курортного романа, потому как если товарищеский суд надо подкупать в полном составе, что разорительно, то партийный суд негуманен по определению (нельзя сбрасывать со счетов и крайний дефицит на подпольном рынке интимных услуг и соответственную эстетико‑гигиеническую непривлекательность тамошних синюшных и багровых монополисток). Тем и отличался возрастной советский партийный бонза от ровесника из сегодняшнего депутатского корпуса, что в его глазах никогда не угасало очистительное пламя сублимации, в то время как современному депутату и чиновнику, всласть нагулявшемуся по «опущенной земле» Нидерландов и «свободной» для деторастлительства земле Таиланда, давно уже нечего сублимировать.
В отличие от мифического или по крайней мере беспрекословно сожжённого по прочтении «плана Даллеса», объективная политтехнологическая продукция движения хиппи и молодёжных коммун изначально задумывалась для использования в защитных целях, для предельного опошления левого движения и идеи бесклассового коммунистического общежития внутри самого́ капиталистического лагеря, но благодаря удачному стечению обстоятельств — совпавшим по времени вершинному расцвету популярности «Битлз» и «великой джинсовой революции» в мировой моде — вдруг обрела шанс быть экспортированной непосредственно за Железный занавес, прямо в средоточие «вселенской лжи, безбожия и геноцида»: сексом и порно да по серпу с молотом!
И это было начало конца. Самое начало, но — неотвратимого конца. Вслед за первыми пластинками «Ливерпульской четвёрки» и первыми партиями джинсов в страну последовательно, «по наклонной» просочились причёски и сленг в стиле хиппи, культ «звёзд», мода на жвачку, анашу, алкоголь, порнографию, андеграунд, самиздат, религию, декаданс, в совокупности вылившиеся в слепое преклонение перед «свободным Западом», и к моменту прихода к власти Горбачёва, любимого внука троцкиста и достойного сына крестьянина‑единоличника, с раннего оккупационного детства умилявшего мать трудолюбием и уважением к старшим, с готовностью «ощипывая гусей для немецких солдат и таская им воду для бани», СССР уже во многом походил на могучий, неохватный семидесятилетний дуб, изъеденный изнутри жуками‑древоточцами.
Теперь черёд за другим коммунистическим колоссом — Китайской Народной Республикой. Но китайцы идеологически всегда держались левее русских, на четыре года раньше РСДРП создав Синчжунхой (Общество возрождения Китая) — первую китайскую революционную организацию, на пять лет раньше Февральской подняв Синьхайскую революцию, свергнувшую императора и провозгласившую республику, а при Мао решительно порвав с Хрущёвым за оппортунистический отход от политики Сталина и при Дэне критически оценив горбачёвские «перестройку, ускорение, гласность», так что антикоммунистическая пропаганда на китайском языке бесперспективна. Среди его континентальных носителей только членов компартии около ста миллионов человек — больше, чем разного рода либералов в остальном мире, и число это с каждым годом только умножается. И клерикализму никогда не хозяйничать на берегах Янцзы и Хуанхэ, неизменно следующему либо в кильватере, либо в фарватере антикоммунизма. Полуторамиллиардная нация рабочих и крестьян всегда будет считать, вопреки очевидному глобалистскому буму альтернативного и новохронологического пересмотра мировой истории, что в японо‑китайской войне 1937‑1945 годов, стоившей ей свыше 35 миллионов жизней, победил коммунистический интернационалист и атеист Мао, а не ярый китайский националист и при этом муж американки, сожитель японки и новообращённый христианский методист Чан Кайши. Великая китайская стена нерушимым бастионом пролегает не по границам Поднебесной, но в сердцах и умах её древнего, как шумеры, великого, как римляне, и многострадального, как никто другой, народа.
Итак, молодёжь, не занимайтесь ни войной, ни сексом, ибо секс возможен без чувств, по принуждению или вовсе насильственный и является неотъемлемой частью как раз войны, занимайтесь мирным строительством и настоящей любовью, той, которую Гейне называл «зубной болью в сердце».
Фидель и Али (фото с сайта star.com.tr).