Когда отца не стало, Дом тоже затосковал, как будто чувствуя, что лишился чего-то важного. Затосковал как старый пес, потерявший хозяина...
Сгорбился. Жалобно скрипел половицами. Плакал окнами...
Словно ждал, что вот-вот придёт его добрый хозяин, затопит печь, заварит крепкий, ароматный чай, кинет в уголок у печки корочку хлеба, для почти уже ручной мышки Фроси...
Включит старенький телевизор и, под старые фильмы, накрутит на старой мясорубке фарша с луком, чесноком и чёрным перцем, налепит крупных, ядрёных пельменей и рисовых "ёжиков", перемоет всю посуду, начистит старый сервант, а потом, пока обед готовится на печи, выйдет во двор с любимой кружкой крепкого чая, попыхтит сигаретой за большим деревянным столом под берёзами, высматривая из-за забора случайных прохожих, чтобы с удовольствием перекинуться парой фраз, потолковать о том, о сём...
Не выдержав, возьмёт метлу и соберёт все сухие берёзовые ветки, которые набросал беспечный ветер.
Позвонит близким, расскажет свежие деревенские новости.
А вечером, не снимая уютной фуфайки с тёплым воротником и шерстяных носок, сядет в кресло у печки и, под тихий говор телевизора, подремлет с устатку...
Не стало отца зимой. В морозном феврале. В день годовщины их с мамой свадьбы.
Дом сразу осиротел, и только смятая подушка и бокал с остатками крепко заваренного чая напоминали о хозяине…
В этот год, весной, мы уехали из города и остались в деревне.
Не смогли уехать. Не смогли оставить Дом. Да и не захотели. Здесь было легче пережить неожиданно обрушившееся на нас горе.
Здесь отец виделся повсюду.
Мне казалось, что он где-то рядом и почему-то от этого было легче. Вечерами я, натопив печь и прижавшись спиной к жарким кирпичам, под тихое сопенье мужа и сына, вдыхая ароматы распарившихся на плите щей, давала волю слезам в тёплых объятьях родного дома.
А берёзы, посаженные родителями, нежно касались ветками крыши, поглаживая и успокаивая.
Терять близких людей очень трудно. И каждый ,кто пережил потерю,пытается найти для себя "отдушину".
Для нас такой отдушиной стал Дом.