Подъем в шесть утра, а может и раньше. Свой день ты начинаешь с бомбежки и звона в ушах от падающих снарядов, куда ни глянь. Или с того, что ты умываешься ледяной водой и идешь в цех военного завода. Чтобы трижды, а может четырежды, а может, и десять раз на дню ходить между рабочим местом и бомбоубежищем. Каждый день видеть голод и жажду, отчаяние, страдания и смерть. Или безнадежное смирение. Все чувства война как будто выжигает из груди, не так ли? Но ты засыпаешь с двумя лишь мыслями, благодаря которым на следующий день ты и просыпаешься: "скорее бы кончилось" и "лишь бы вернулся". Трудно говорить о том, что вы одно целое, когда каждая половина находится в сотнях километров от другой. И вместо разговоров - строчки на пожелтевших листах - единственный голос в период войны. Который ни смотря на все рады были "услышать", словно ты держишь в руках самое дорогое украшение, а не клочок со словами "Все еще бомбят. Люблю".
Интересно, кому бы я стала писать письмо, если бы оказалась на фронте? Наверное, маме, сестре и парню. Что бы я в нём писала? Должно быть, о том, что я жива и здорова, и очень скучаю. Когда вокруг летают вражеские самолёты, рядом с тобой взрываются мины, я скорее бы сошла с ума, чем вычерчивала строчки на страницах. И о любви как-то совсем не задумывалась бы. Но военный журналист Григорий Тертышкин и другие как-то находили время не то, что писать родным о любви, но и рассуждать о том, что это за чувство.
«Ксеня! Многие говорили, что война постепенно выветривает из души солдата человеческую нежность. Оказывается подобные утверждения — сущая ерунда. Наоборот, мои чувства окрепли, углубились, превратились в нечто святое, неотъемлемо от внутреннего мира души моей. Я верю в наше будущее. Оно у нас светлое, молодое и прекрасное… А ты в этом будущем олицетворяешь чистоту и прелесть жизни, делаешь ее очаровательной, вечно юной, звенящей, как веселый ручей». (12.11.1942).
Каждый день минут пять в час ты посвещаешь мыслям о том, живы ли те, кто тебя ждут. Потому что ради них, ради их будущего спасаешь страну, и мысли о любви приходят к тебе сами собой. Вот парадокс: думаешь одновременно и о счастье и о смерти. И так ещё страшнее.
«Милая Лида! Ты хочешь вызвать меня телеграммой? Нельзя. Не сердись. Полеты в разгаре. И ведь ты же умная, ты понимаешь, что мне доверено самое дорогое — защита Отечества. А чтобы его защищать, надо учиться. Ведь даже тебе я не буду нужен недоучкой. А потом, понимаешь, я эту даму со звучным именем «Авиация» люблю… Так же сильно, как тебя и Волгу. Так что терпи. Жена летчика — это не так-то просто». (Письмо погибшего летчика Юрия Бородина 1941)
Постепенно, привыкая к жизни на войне, ты совсем забываешь, каково это – жить в квартире, есть на кухне, спать в кровати. Все эти бытовые моменты кажутся мелочами, которые невозможно забыть, но многие солдаты писали родным, что и дома выроют землянку, по привычке. Поэтому в военных письмах солдаты и их родные описывали друг другу то, как протекают из жизни, писали не только об обстановке в стране или о том, как любят, но и чем живут. Как дневник.
«Здравствуйте дорогие мама, папа, Тамарочка. Сообщаю Вам, что я жив и здоров пока. Чувствую себя хорошо. Мама, посылаю еще одно письмо после того, как я получил от тебя последнее письмо. В настоящее время нахожусь на новом месте. Сейчас приходится много работать. Работа тяжелая, но я к ней уже привык. На счет питания дело обстоит хорошо. Правда я не видел зелени и фруктов, но ничего не поделаешь – время военное. Мама, прошу тебя, поддерживая связь с родителями Юры. Когда будешь писать письмо, то напиши что знаешь о Юрии и может, об Анатолие. На этом кончаю. Пусть пишет письма мне папа. Крепко, крепко целую. Сергей».
Иногда «обыденность», которую люди описывали на страницах, заставляла меня чувствовать страх. Не за то, что в военное время происходили вещи многим хуже смерти, а за то, что люди считали их нормой.
«Папа вернулся с войны хоть и уцелевшим, но очень, очень, очень весь больной. По месяцам жили в болотах, в сыри, спали урывками и не снимая сапоги. Когда снимали изредка в землянке, где была печка, чтобы обувь просушить, вместе с портянкой вываливались из ног куски окровавленного мяса с кожей. Водкой протрут и замотают снова. На ноги папы страшно было смотреть… А в легкие и сердце нам снаружи не заглянуть. Рентген сказал, что легких там почти не осталось» (Дочь Моисея Мартынова 1942)
Письмо, которое задело меня сильнее остальных, было от анонимного солдата, который мечтал о будущем, писал о стремлении жить. Но погиб в день отправки письма. Когда нужно помнить о том, что ты можешь умереть в любой момент.
«Удивительная тишина вокруг. Кузнечики… Трава… Солнце… Как будто нас сюда на пикник собрали. А люди отсюда уходят на смерть. Но я умирать не собираюсь, у нас с тобой еще так много впереди.»
(12.7.1941, день смерти).
Щагина Александра