Пой, девочка.
Пой так громко, чтобы я не сошёл с ума.
Произнести её имя вслух, заставить себя по-сло-гам продавить его сквозь опухшие стенки мозга равняется долгой, мучительной смерти. Он с нею почти знаком, почти что семья, родные братья, смерть — это старый, давно нелюбимый друг, который приходит упорно два раза в сутки: на рассвете, когда он открывает глаза и слышит треклятую тишину, вот так, щёлк, переключили канал, и он больше не слышит спасительной песни, а потом на закате, когда закрывает глаза и монотонно бормочет два самых болезненных в мире слова.
Пой, девочка.
Пой для меня так громко, как только можешь.
Чтобы я думал, что ты всё ещё здесь.
Вспоминать её запах, отдельно волос, запястий, коленей, умолять себя вспомнить до малейших деталей, а потом взвыть дурным голосом, потому что обещал себе это забыть, обещал себе вычистить память, вытолкать её из себя, вытравить, выдавить, выжить, выморить. В ы - м у - ч и т ь. А потом хватать её за хрупкие плечи и толкать на себя, в себя, глотать её запах, вдыхать глубже, дальше, в самые закрома, в подкорку, под половицы, за плинтусом, чтобы даже в самом ужасном приступе не смог её выскрести, чтобы дальше пустила корни, чтобы самой опасной болезнью — до самых бронхов, в каждую вену, под каждый хрящ. Чтобы каждый вдох был полон ею до самого края, до самого дна, до самого дальше-никак-нельзя.
Чтобы закрыть глаза и..
Пой, девочка.
Громче, ну, же, давай. Для меня.
Пой, девочка.
Иначе я, блять, подохну.
Лежать на земле/камнях/деревянном полу/неважно, закрывать глаза и слышать, как она тихо садится рядом. Зажмуриться крепче, потому что знает — стоит открыть глаза, как она упорхнёт, исчезнет, растает, бросит, а потому — замирает, боясь вдохнуть чуточку глубже, боясь глотнуть слишком много, чересчур, переизбыток её присутствия, потому что точно поедет крыша, сорвёт тормоза, порвутся все эти тонкие нити, что держат его в миллиметре над ямой, где медленно вертится его маленький крах с голубыми-голубыми глазами.
Лежать на земле/камнях/деревянном полу/неважно, закрывать глаза и слышать, как она тихо садится рядом. Слышать, как поджимает ноги в любимой привычке, как заправляет за ухо кудрявую прядь и кладёт ладонь рядом с его головой. Он точно знает, если качнётся чуточку вправо, наткнётся на её тёплые пальцы.
Пой, девочка.
Как тогда, когда мы были вдвоём.
Позволять себе думать, представлять, как было бы, будь всё иначе. Как жили бы в этом дурацком доме с кучей ненужных комнат, с огромной кухней, где она смешно дует губы и захламляет полки хлопьями и сухарями, где огромная ванная, вечно пролитая на пол вода и, непременно, два огромных, лохматых пса. Позволять себе думать, представлять, вспоминать сотню упущенных шансов, где ему хватило бы смелости сделать шаг ей навстречу, тогда бы он знал. Знал бы не только запах, знал бы вкус и..
А потом задыхаться. Захлебнуться под напором опасных мыслей, сжимать голову дрожащими пальцами, вбивать кулаки в старые стены, слышать, как трещат балки и кости, и упиваться картинами, что роем, рядами, одна за одной, бесконечная карусель из ярких картинок с девочкой Бэт.
Бэт.
Пой, боже, блять, прямо сейчас.
Говори, плачь, умоляй, кричи, спорь, ненавидь, не соглашайся, пытайся меня учить, срывайся на шёпот, на хрип, полустон, полувой, полувыкрик, можешь даже послать меня нахер, скажи, что это я во всём виноват, что я бросил, обрёк, не спас, не сумел, облажался, можешь просто воткнуть мне стрелу прямо в висок, только, блять, никогда не молчи.
Н е в ы н о ш у.
Пой, девочка.
Не молчи. Пой, девочка, так громко, чтобы мне не хотелось кричать.
Он думает, что, наконец-то, умер, когда во сне, она тихо подходит сзади. Мажет ладонями по бокам, скользит под его руками и заползает пальцами под самую грудь, под рёбра, сжимает легонько и замирает, прижимаясь губами к выемке меж сведённых лопаток.
Пой, девочка.
Я отдам, что угодно.
Только ты пой, ладно
