Кажется, лопатки его все еще ощущают на себе тепло ее выдоха. Рваного. Обрывистого. Теплого, как весенний ветер. Она прижималась к нему со спины, обнимала тонкими, как веточки руками.
Бет Грин была тем, что заставляло Дэрила просыпаться по утрам.
Кажется, подушечки ее длинных пальцев по-прежнему прощупывают шумную пульсацию где-то в грудной клетке. Пальцы неожиданно теплые, как солнечный свет, пробивающийся сквозь густые кроны лесных деревьев.
"Мистер Диксон".
Лишь шепотом.
Лишь до мурашек по коже.
Она была тем, ради чего Дэрилу хотелось улыбаться.
Мягкая. Маленькая. Нежная. Вся в его руках. И взгляд глаз с радужками цвета аквамарина, Атлантики и васильков разглядывает его смело. Он каждым позвонком чувствует исходящее от нее тепло. Наверное.
Бет. Бет просто была для него всем.
И волосы мягкие на ощупь, хочется перебирать их пальцами, хочется выцеловывать узоры на ее запястьях с ниточками сиреневых вен, проступающих под тоненькой кожей. Она пахнет лесом и персиками...
"Мистер Диксон".
Одними лишь губами.
Голосом, схожим с пением птиц.
Эта девочка просто заставляла его дышать. Вдох и выдох.
Кажется, она вновь целует ему лопатки, не выпускает из своих рук. Всегда перенимала себе кусочек его боли. Всегда делила с ним все, что у нее было, за те немногочисленные дни. Бет Грин стала привычкой. Привычкой, от которой не избавиться ни за 21 день. Ни за 2 года.
Она просто слушала его. Слушала, как никто другой.
Кажется, она по-прежнему прижимается к нему со спины, хотя это априори не возможно. Ее голос все так же звучит в барабанных перепонках. Или памятью бьется где-то под тяжестью черепной коробки. Дэрил помнит тепло ее выдоха, прикосновение подушечек тонких пальцев и шепотом слетевшее "Мистер Диксон", от которого раны внутри вновь начинают кровить.
Бет Грин уже нет два года. Два года ему кажется, что она все еще рядом.
