Он все больше привыкает к объятиям — ее объятиям — робким, но сильным, чертовски теплым, таким, что черствое сердце его надламывается в страхе не вынести муку расставания. Прощаться тяжело, и старая привычка искореняется все быстрее из засаленных, серых, угрюмых дней Дэрила. Стирается под натиском девичьей улыбки и гребаной живости, с которой Грин доказывает ему, что этот мир еще можно спасти. В конце концов, она заполняет собой душное летнее пространство на самом закате, прежде полнившееся смогом смерти и алым дымком сгорающих трупов. Заполняет его жизнь, когда бледное жаркое солнце клонится к горизонту, и вертеп ходячих у ворот их дома сменяется ночной прохладой. Заполняет каким-то пряным своим запахом и усталым поцелуем, пока всем остальным кажется, что эти убогие твари спешат скрыться от полуденной жары в прохладных, темных уголках, забыв о своих жажде и голоде.
Мир рухнул.
Стол накрыт: глупая дань старым устоям — Бэт нравится — пускай. Чистая скатерть, светлая, дешевая и в заплатах, тарелки почти без сколов, заполненные вчерашним тушенным мясом и томатами, выращенными на заднем дворе. Кажется, жить у них получается, налаживается, или хотя бы все они делают вид, что конца света вовсе не настанет. С Бэт поверить в это легче, чем было прежде. Как минимум, за это стоило ее полюбить.
— Грэм не вернулся.
Люди не возвращаются, такое бывает, но это единственное к чему невозможно привыкнуть. Люди уходят, теряются в жаре и алом смоге, а он все еще, черт возьми, не привык. Люди уходили и прежде. Уходили до того, как в одно утро мир обратился в хаос, а теперь Диксон просто не знает, что бы он сделал, уйди и она. А Грин шепчет молитву — глухое и неразборчивое бормотание, дань погибшему отцу или долбанной вере, которая не помогает и бродячему псу, тупое шевеление губ и только — и Дэрилу все еще не становится легче.
Мир рухнул.
— Не смотри так, словно бы это заставляет тебя страдать, — теплые ладони ложатся на плечи, и Бэт приходится встать на мыски, чтобы заглянуть в глаза Диксона. Возможно, прежние привычки и вправду доставляют ему боль, но все же когда-нибудь они померкнут, исчезнут, оставят после себя слабую пульсацию боли, временами, быть может, сильнее, типа тех, что сопутствуют фантомному ощущению потерянной конечности. Типа тех, что мучали ее отца временами. И все же он переживет эти привычки, искоренит, как и эта жизнь искоренит долбанное зло, заполнившее вонью тлеющей плоти прохладу этого вечера.
— Ладно… Ладно… — Диксон кивает головой не в такт своим словам, и тем не менее притягивает девчонку к себе сильнее, вжимая ее тело в свое и зарываясь загрубевшими пальцами в спутанные светлые ее волосы; ей он уйти не даст никогда.
Мир рухнул и мир восстал. И Дэрил, черт возьми, верит теперь в это.
