Первый раз в жизни я держал в руках оружие, когда мне было лет семь.
Дед и бабушка жили в селе Диево-Городище, а в доме на стене (театралы, молчать!) висело два ружья: одноствольное и двустволка, немецкая, как говорили знающие люди, мечта охотника. Самое удивительное, что дед был таким же охотником, как веган – ценителем кавказской кухни. На моей памяти он ни разу не вышел ни в лес, ни на болото, ни с дорогой немецкой двустволкой, ни с тульским ружьецом. Вероятно, ружья когда-то были ему подарены, с благодарностью приняты и тут же заняли свои места над кроватью.
Каждое лето в Городище приезжали четыре разновозрастных внука. Мы с кузиной постарше, плюс два младших брата. Оружие от нас никто не прятал, больше того – мы знали, где дед держал патроны. То ли взрослые были запредельно беспечны, то ли нам крепко внушили: снимать ружьё со стены можно только под присмотром деда. Хотя мы, конечно, не могли удержаться – без спросу играли и в охотников, и в пограничников, целились из ружей в небо.
Второй раз я разглядывал оружие вблизи уже лет в десять. В 1970 году преступники совершили четыре попытки угона советских гражданских самолётов, во время одной из них была убита стюардесса Надежда Курченко. «Аэрофлот» решил выдать экипажам гражданских судов табельное оружие. Мой дядя Алимпий, муж маминой сестры, был штурманом – летал из аэропорта Борисполь то в Москву, то в столицы европейских стран. Вероятно, пистолеты выдавали перед рейсом, а после приземления нужно было их сдать, но по извечному нашему сумбуру вместо порядка дядя принёс оружие домой. Я, приехавший в гости племянник, получил возможность ощутить себя значительным и важным хотя бы потому, что у меня в руке такая взрослая вещь.
Третий контакт близкой степени с оружием случился, когда я уже был студентом. Мы с приятелями стояли возле одного из самых посещаемых в Костроме заведений – пивного бара на Молочной горе. Час был ранний, бар ещё не работал, но минут через двадцать должен был принять и приветить мучимых жаждой мужчин всех возрастов и социальных прослоек. В этот ожидательный момент к нам вдруг подходит какой-то развинченный, точно из деталей дешёвого конструктора, мужик и тихо-тихо говорит: «Парни, купите ствол. Недорого отдам».
Мужик распахивает куртку, достаёт из кармана «Макаров».
«Смотрите, - говорит, - ствол чистый». Ну, мы-то насмотревшиеся советского кино про милицию, особенно наученные сериалом «Следствие вели знатоки», хорошо понимаем: брать в руки «ствол» ни в коем случае нельзя, останутся наши отпечатки пальцев, а мало ли кого из этого «Макарова» уложили. Не, мужик, - говорим мы, - у нас денег нет, мы бедные студенты. Мужик презрительно хмыкнул, харкнул на асфальт и пошёл предлагать товар тем, кто побогаче.
В армии меня чуть не уложил из АКС боец первого периода службы, из тех, кого называли «дух», военнообязанный восточный джинн, призванный из Узбекистана служить на Украине. В девяностые я был свидетелем, как оружие становилось и посредником, и аргументом, и координатором в решении разного рода споров. Во вторую чеченскую под Комсомольским пуля пролетела совсем близко, так что, когда генерал, у которого мы брали интервью, присел на корточки и в такой позиции мгновенно переместился за кирпичную стену, мне было не стыдно сделать то же самое.
Не ты играешь с оружием, оно распоряжается тобой. Может не проявить к тебе интереса, если ты ребёнок или просто не понимаешь силы ствола. А может диктовать свою волю – на горе другим, на беду тем, кто безоружен и не готов принять такой исход.