Не на юге, не на севере, а в самом что ни наесть центре земли лежит страна: поля да леса, поля да перелески, да бурьян с крапивой и ромашками, да хаты с разными заборами, да церковные ясные маковки над бурьяном.
И стоит в самой середке той страны хутор. Не бедный, не богатый – ну, как у всех. И живут на хуторе муж с женой. Хорошо живут: птица несется, пчелы мед дают, козы молоко, кроли пушистые не то что плодятся, а – нерестятся, как красная рыба по северным речкам. И хозяева работают дружно - не с кондачка ссорятся, не с престольных праздников мирятся, - вместе обиходят дом, да земельный надел, да пасеку, да курятник.
А в курятнике живут петух с курицей. Петух-то сам беспечного нрава и острого ума, а вот курица ему попалась – Господи, прости! - дура феноменальная.
Петух, бывало, пошутит:
- Мать, хозяин зерна намолол. Ты у меня баба не ленивая – давай, напеки мне пирогов с маком, люблю их – страсть…
Курица подхватится, крылами заплещет, закудахчет – и вон со двора к мельнице, а петух знай себе посмеивается в красную бородку. Посмеётся, шпоры по траве почистит – тут как раз курица обратно несётся. Вся в муке, глаз безумный, и говорит убитым голосом:
- Батюшка, воля твоя, огонь разжечь нечем.
- Эге-ге, - отвечает петух, - видать, ты у нас и впрямь не хуже людей заделалась, коли тебе для пирогов-то всего огня и недостало. Стало быть, и квашня, и печка у тебя давно-о припасены... Вот не знал я.
А курица только и поняла, что не угодила.
Однажды поехал мужик-хозяин на ярмарку – мёдом торговать. Ну, расторговался, да удачно так, но вот незадача – знакомца встретил. Слово за слово, байка за байку, кабак под боком, - штоф зелёного вина как корова языком слизнула, а потом и другой, - половина выручки как приснилась. То есть вернулся мужик домой заполночь, и на бровях. Жена в сердцах в хату его не пустила; пошатался он по двору, сеновала спьяну не сыскал, и завалился спать в курятник. Ну, проспался, понятное дело, а с утра пошел к жене – виниться. И начала его жена ругать, на чём свет стоит.
…Петух сидит на заборе, на солнышке, и дремлет. А курица, та просто сама не своя: то забежит в курятник, то выбежит, то забежит – то выбежит; петуху ни к чему – дура, она дура и есть. Но курица вдруг перестала метаться, и - шасть к петуху на забор, кланяется ему и говорит:
- Ох, батюшка, хочешь – казни, хочешь – милуй, а только я знаю, с чего хозяйка хозяина нынче ругает.
- Да ну, - говорит петух, а сам глаз не открывает - хорошо ему на солнышке, лениво… Но и любопытно всё-таки - чего там такое в доме происходит.
А курица как заквохчет, как заголосит:
- Ох, батюшка, ох, прости, родненький – бес попутал.
Петух на неё вытаращился, понять не может, о чём речь; а курица присунулась ближе и – шёпотом:
- Ах, батюшка, я ж тебе изменила.
Петух вздыбился:
- С соседом!? С козлом драным – Петькой?! – ну, я ему перья-то повыдергаю…
- Да нет, родимый, какой тебе Петька, он и своих не топчет… С хозяином я тебе изменила.
Тут петух – надо отдать ему должное, - в лопухи с забора кувыркнулся, лежит и от смеха аж стонет. А курица подумала – плачет он. И говорит (а сама всё кланяется):
- Кормилец, ты не гневайся. Не моя воля, а только мне ещё матушка-покойница, в хозяйскую свадьбу кончину принявшая, заповедала: коли с чужим мужиком ночь в доме провела – стал-быть, мужу изменила.
- Ох, - стонет петух из лопухов, - ох, замолчи пожалуйста.
А курица всё не унимается:
- Ты, батюшка, не печалься, нет худа без добра. Я тебе теперь, родименький, яйцо снесу, да не простое, а заветное, и заживем мы тогда с тобой – ну как никто.
Петух вылез на двор, и до самого вечера, как вспомнит курицыну исповедь – хохочет до слез. А курица с покаянным видом сидит под бузиной и думает: «Эк его разбирает, видать, всё ж любит меня…»
Так ли, иначе ли, но время спустя снесла-таки она яйцо. Не то что какое особенное; но уж носилась она с ним, глаз не спускала, сладок кус недоедала – просто извелась вся. Слышали выражение – «носится как курица с яйцом» - так вот это про ту самую курицу. Она, глупая, клялась да божилась, что цыплёнок вылупится необыкновенный. Петух на неё уж и внимание обращать перестал – смеяться надоело.
В положенный срок в яйце тюкнуло, пискнуло, скорлупа треснула, и из трещинки показалась неопрятная голова; приоткрыла мутный младенческий глаз, увидала курицу, опять глаза прикрыла…
- Бонжур, маман, - прохрипел новорожденный. Курица закудахтала, крыльями захлопала… Цыплёнок трепыхнулся, скорлупа подалась – только к тощей его спинке пристала, как репей, беленькая горбушка. Цыплёнок встал на ножки, внимательно, извернув шею, оглядел свою спину, голову понурил и говорит:
- Маман… Позовите отца.
Пришёл петух, заранее посмеиваясь. Птенец неожиданно-остро глянул на него из-под тяжелых младенческих век и звучно произнёс:
- Папа, ты только не сердись.
Петух вроде бы и не собирался, а всё же как стоял, так и сел на хвост:
- Чего ещё…
- Прости, говорю, - сказал цыплёнок, и лёг, утомившись по малолетству собственной речью.
Петух подождал, прокашлялся и говорит:
- Ма-ать, я чего-то не понял?
Курица всполохнулась, но молча, а цыплёнок повёл глазом себе за спину, на приставший кусочек скорлупы, и провозгласил:
- Честно, не хотел никого огорчать, но… я – черепаха, папа.
Петух встал, отряхнул хвост, плюнул и вышел вон. Собственно, он даже и не очень удивился: мать - дура, сын – полудурок… Нормально.
А курица осталась хлопотать возле сына, приговаривая: «Ах ты мой ненаглядный, ах ты мой несказанный…»
Прошла неделя - другая. Петух цыплёнка поначалу старался не замечать, а потом и впрямь забыл – вона их сколько по двору болтается. Но однажды искал себе петух по двору пропитание, не то чтоб голодный был, но – захотелось вкусненького. Как раз гроза отшумела, и пропасть везде была червей-выползков. Петух увидал одного, ухватил, тут глядь – рядом из земли другой вывинчивается. А петух, надо сказать, был хоть и умен, но азартен. Первый-то червяк вот он, а второго лови ещё… Бросил он первого, за второго схватился. И первый вроде дохлый был, а как отпустили – враз начал обратно упячиваться. Петух второго бросил, опять к первому - а тут второй исчезать навострился… Петух аж взопрел, обоих упустить жалко, а никак не успеть, к двоим-то.
- Фу ты, - отфыркивал он досадливо богатую бороду, - экие гады упорные…
- Папаша, - раздалось вдруг из-за спины. Петух обернулся, а сзади – цыплёнок, глаз прищурен, на спинке – половинка скорлупы.
- Забодай тебя комар, - совсем уже рассердился петух, - тебе чего?!
- Мне-то ничего, - отвечает малой, да спокойно так, - только вы, папА, так себе грыжу наживёте. Виданное ли дело – одного червяка с двух концов тянуть… Вот уж бабушка, тёщенька ваша, повеселилась бы, глядючи… В ваши-то годы!
Петух посмотрел пристально на червяков, на цыпленка, быстро с одного конца червяка переклюнул – и диво: точно один-одинёшенек гад оказался. Петух половинку склевал, а вторую цыплёнку кинул:
- Ешь, мудрец.
- Мерси, - вежливо кивнул цыплёнок, - я не голоден. Можно, я маменьке снесу?
- Да хоть кошке, - говорит петух, - только погоди чуток.
Присел в тенек, и спрашивает:
- Ты мне скажи, вот откуда ты такой чумовой взялся?
- Здра-асьте, - отвечает цыплёнок, - а то мать не хвасталась.
- Чем это, - удивился петух, потому что любую мистическую дребедень забывал моментально, по мере поступления. Говорю же, умен был.
- Нет уж, - отвечает цыплёнок с твёрдостью в голосе, - увольте, папенька. Сами с маман разбирайтеся, ещё мне не хватало…- подхватил червяка, и, неловко продираясь через крапиву, зашагал к курятнику
Прошло ещё дней несколько. Цыплёнок вроде бы и не рос, и скорлупка со спины почему-то не отпадала. Курица любила его больше всех, учила выбирать зерно послаще, бояться кошку и ворон, не купаться в пруду и не попадать под копыта лошади. Сын слушал вежливо, никогда ничему не перечил, никому не надоедал, любил бродить один по лебеде, - курица-мама просто нарадоваться на него не могла. Петух же поглядывал с сомнением и старался держаться независимо.
Тут надобно сказать, что хозяин того хутора вообще-то был выпить не дурак, а последнее время и вовсе из оглобель вылез, - чуть денежка в кармане забренчит, он шасть в кабак. И ни жена его не могла урезонить, ни батюшка в церкви – никто. И вот набрался он очередной раз, домой добрёл заполночь, с женой скандалить (хоть и пьяный-пьяный) поостерегся, ну и полёг в сенях на войлоки.
…И вот вдруг просыпается середь ночи, как торкнуло его. Смотрит – окно настежь, над ближней яблоней - луна с мельничное колесо, а на подоконнике сидит что-то такое маленькое, светлое, на спинке – то ли пятно лунного света, то ли дрянь какая-то; и смотрит мужику глаза в глаза, и взгляд грустный. Мужик таращится, но поскольку не проспался ещё, то никак не решит – пугаться до дикого крика, аль погодить?..
А маленькое-светленькое поглядело–поглядело, да и говорит человеческим голосом:
- Слушай, а ты инопланетян видел? Говорят, они алконавтам показываются регулярно…
Мужик, понятное дело, не отвечает, а сам думает (внутри там, у себя), что - ну вот так похоже это самое на «белочку», ну так похоже!
…А маленькое вздохнуло эдак горько, мигнуло и говорит:
- Слушай, вот в церкву ходишь, так объясни ты мне: кому сказал Господь «Да будет свет»?..
Мужик опять молчит, притаился – не знает, что отвечать, - а этот всё не отстает, продолжает:
- Молчишь? Ну молчи пока… Мужик, называется…
- Ты кто? - прохрипел нехорошим голосом хозяин.
- Я-то?.. А я сынок твой незаконный, единокровный, - прозвучало насмешливо из лунного света, с подоконника, - пить-то бросай, а то и не помнишь, как в курятнике ночевал…
Тут мужик, ясное дело, взревел нехорошим голосом, сапогом в окно запустил, а там вроде пусто, зато жена прибежала, и – ну, всё до кучи! - давай голосить:
- Ах ты пьянь неприличная, да за что мне, неповинной, такое горе-злосчастье?! Да что ж ты, отпетый, делаешь?! Мало что заявился сам-пьян, так ещё и перебудил всех, собаки по всей деревне брешут, как на татя, птица в курятнике взгомошилась с твоего крика, ах ты анчутка, да чтоб тебя разорвало с того вина… Уж лучше я раз отплачусь, чем каждый день так-то мыкаться…
- Стоп, - говорит мужик, и сам чувствует, что трезвый, как колокол, - стой, погоди.
Встал, прошлёпал к кадке, воды ковш выхлебал с шумом, вытерся жениным фартуком, и – жене:
- Всё. Больше не пью. Прости, родная, видать, твоя правда, не моя – нам с вином не по дороге. Будь уж ласкова, зла не помни, а моё слово твёрдое.
Жена мужу в глаза заглянула, слезу утёрла, вздохнула со всхлипом:
- Ладно уж… голова твоя садовая… Кто старое помянет – тому глаз вон. Чего тогда, как чужому, в сенях зябнуть – пошли, что ли, в горницу…
Короче, помирились муж с женой. С утра мужик встал – голова ясная, как не пил, - настроение хорошее, жена приветливая… Забор поправил, ступеньку на крыльце подколотил, стекло вставил, и собрался на пасеку. Пошел было, да вдруг видит: на пеньке от старой груши сидит цыплёнок махонький, к спинке скорлупка пристала, - сидит, анафема, и подмигивает… Опешил мужик, замер, и ну креститься! А потом шасть обратно в дом:
- Жена-а! – кричит.
- Забыл чего, - откликается жена. Хозяин её – под локоток, и ведет к птичнику. Много там птицы, и уток крутогрудых, и индюков бородатых, и кур суматошных, но уж скорлупку на желтом пуху мужик сходу углядел. Стоит окаянный в углу двора, и лапкой по земле шкрябает.
- Вот что, - говорит мужик строго, - видишь вон того, недовылупленного?
- Ну, - отвечает жена, а сама удивляется.
- Я пить бросить обещал? – ещё строже спрашивает мужик.
- Ну, - отвечает жена, уже тревожась.
- Значит так, - говорит мужик, – пить я уже бросил. И еду я, заметь, на пасеку. И ни штофа, ни полштофа у меня в кармане нет, хочешь – проверяй. И вернусь я не поздно, но - голодный. А как вернусь – подай ты мне суп во-он с того цыплёнка.
- Не пойму, - развела руками жена, - чего ты упёрся с того-то супу?.. Тощь да мелок… Ради новой нашей с тобою жизни давай уж я курочку зарежу, жирненькую…
- Нет, - говорит мужик, - нечего новую жизнь с разгула начинать. Яблочный Спас скоро, кумовья понаедут - вот тогда курочка и понадобится. А сегодня желаю вон того, и не спорь.
- Чего мне спорить, - смеется хозяйка, - твоя воля, хозяин…
Цыплёнок слушал, поглядывал на них искоса, и только быстрее по земле царапал лапкой.
…Вечером мужика ждала на столе дымящаяся сытным духом лапша. Правда, цыплёнок и впрямь оказался костист, и для навару хозяйка добавила в суп кубик «Кнорр». Муж ел да нахваливал.
Нет, вправду, с того дня в рот не брал злого яду.
…А во дворе, у курятника, темнела на сухой земле острым коготком процарапанная надпись: «Жить - это было здорово. Простите, если что не так…»