О слепце Григории Ивановиче Ширяеве разговор возник у нас как-то совсем случайно. До этого о нем мы даже никогда и не слышали.
Как-то зимой в воскресенье, когда обедня в церкви кончилась, народ, кто ходил в церковь, – все домой прошли, а отца все не было. После обедни где-то задержался. Кроме отца, вся семья была в сборе. Дедушка тоже был в церкви. Пришел во-время. За стол долго не садились. Поджидали, когда вернется отец. Всем хотелось есть. Было у нас принято, что по воскресеньям и другим праздникам утром есть не полагалось – в церкви-то служба идет!.. Кончится обедня – тогда и обедать.
Возможно, отец зашел после обедни к кому-нибудь, к Аггею, а может к попу. С Аггеем отец были друзья. Пели они вместе на клиросе. Аггей был мужик башковитый. Все норовил как-то по особенному растить хлеб. У него первого в округе была сеялка «Эльворти», плуг «САКК», лапчатые бороны. Семена на всхожесть как-то проверял по-своему. С агрономами с городскими знался.
В церкви на клиросе верховодил псаломщик – сын попа, старый холостяк. Николай Дмитрич. Возможно, он и пригласил нашего отца к себе, вроде как бы в гости, а попутно переговорить о каком-либо хозяйственном деле. Помощь прихожан всегда была нужна попам, а чтоб ее получить приходилось быть с мужиками поприветливее, подипломатичней.
На этот раз мы пообедали без отца. Очень уж долго его не было. Когда он вернулся, как обычно начал рассказывать, где был. «К попу заходил, Коля позвал, как обедня кончилась. Посидел у них. Чай пил. Посмотрел, как попы-то живут. Батюшка пьет чай с сахаром внакладку. В каждый стакан кладет по два куска. Два стакана выпил – четыре куска сахару съел! Ха-ха-ха!» – засмеялся отец над таким поповским расточительством.
«Ну поговорили о том, о сем, – продолжал он. Надо, вишь, отцу Дмитрию загодя найти, кто бы взялся летом выкосить поповские луга у Володинской горы. Хотя бы «исполу» что ли. Покосы там я знаю какие – травы растут в колено. Не худо бы взяться за это дело нам самим, чем подыскивать ему подрядчика. Разе худо запасти такого сена? Свои покосы в Дале можно на год и продать, а здесь ведь рукой подать до Володинской-то горы. Кроме етова, отец Дмитрий сказал, что в Володину архирей сулится приехать. Надо бы церковь подготовить, да и около церкви тоже. Делов немало! Да кому охота!? Ну а в церкве к архирейской службе надо, говорит, достать из церковных сундуков новые дорогие сосуды – чашу там для причасья, крест да евангель с камнами те, что слепец-то наш, Григорий Иванович Ширяев, подарил. Таких-то сосудов и в Камышловских церквах и даже в самом соборе там нету! Сосуды золотые, дорогого стоят».
После этого упоминания о слепце Ширяеве разговор переменился. Стали все доспрашиваться, кто это такой, наш слепец, чей, где живет…? Дедушка и рассказал нам историю про Григория Ивановича, но как всегда коротко.
– У нашего Илюхи брат был постарше Илюхи-то, слепой от рождения. За што бог наказал? Неизвестно. Григорием звали слепого-то. Когда он подрос – че ему дома делать? Ну и пошел он с какими-то странниками по святым местам. Как ушел, долго не слыхать его было. Много годов прошло, а потом объявился, да как?! Приехали оне в деревню на ямских. Кони – что звери! Прикатили на трех парах с колокольцами, как раз перед Троицей. Сперва все у нас подумали – архирей едет, а оказалось слепец наш приехал, Григорий Иванович, да не один приехал-то… Приехал он с какой-то богатой княгиней из самого Петербурха. Прислуги всякой с ей человек поди десять, как не боле! Поклажи одной сколько!
– Чугунки[1]-то ишшо не было. На перекладных ехали. Большой приклад оне церкве сделали. Дарохранительницу, евангель с каменьями да крест большой и чашу золотую на ножке, для причасья. Все дорогое.
Потом в Троицу заказали гулянье на Таволожной горе. С горы-то, вишь, широко видно. Деревни все как на ладоне. Завезли на гору-ту бочки со смолой, вина бочку. Лавки мелкие для торговли позвали туда же. После обедни в Троицу-ту поп с проповедью выходил, а напоследок сказал о приезде этих благодетелей нашей церкви. Об их пожертвовании на украшение храма рассказал, и что всех прихожан оне на угощенье приглашают в лес, на Таволожную гору. Для народу в честь слепца оне пожертвовали вина бочку. Лавки там с торговлей выедут. Песни деревенские желают послушать. За то и не скупятся.
Народ–ить только помани вином-то. Некоторые прямо из церквы и туда, на Таволжанку. Народу привалило на готово-то угощенье – на ином богомолье не быват столько-то. Многие там с утра собралися. Кто помогать, а кто и так, поглазеть – праздник ведь. Троица. Да знать, и заране по всему приходу, по деревням вись была подана о гулянье-то господском.
Сперва по ведру вина поставили мужикам-то, отдельно для каждой деревни. Костры огня разожгли. Чешша была нарошно запасена для костров-то, сучья там всякие насобираны по лесу. Около костров и собралися мужики, особо от каждой деревни: Володинские, Горушинские, Колесниковские, из Щипачей, из Боровцов. После костров зажгли бочки со смолой. Чеши-то надолго ли хватит? Да и свет отее не такой, а смола – она горит вон как!
Вина – пей, не хочу! Мужики подвыпили да за песни. Нарошно так было сделано, штобы господа могли послушать песни мужиков отдельно от каждой деревни. Песен было много! Господа ходили вместе со слепцом от костра к костру. Слушали как и про што поют. Больше всех понравились слепому, да и господам всем песни Володинцев. Подобрались видать, все песельники. Хорошо пели. Ну и гуляли тогда мужики. Потешили приезжих-то господ до поздней ночи. А под утро кто-то там и спал, а другие по домам пошли. На том праздник и кончился.
После праздника за приезжими опять ямские были поданы из города. Ямских-то коней хватит кому хошь. Плати только денежки, увезут и привезут куда надо.
После слыхать было от Илюхиных-то, что слепца-то призрела та самая богатая княгиня из Питера. Увидела его где-то в монастыре на богослуженье среди странников, да и увезла с собой. У ие и живет: сыт, одет как барин. Пьет – ест че душа желат! Вот она его сюда на родину и привозила. Гулянье ето самое, банкет устроила. Деньги, поди, немало на ветер пустила с гуляньем-то, да с поездкой. Денег, видать, у ие – сусек, за дно не задеват!
На таки-те вот гулянья приезжали оне не по один год. Все о летню пору, а потом опять не слыхать их стало. Грамоте, говорят, она обучила слепова-та. На ощупь читать. Будто и пишот – не знаю уж как. Правда ли, нет ли.
На Афон, говорят, отправила. Не знаю, на совсем или так, поклониться святой горе. Говорят, Афон-то, гора эта где-то на море, в турецкой земле стоит. Да нам туда не бывать!
Илюхины рассказывали после-то, што письма отего с Афона-та приходили. Будьто в книге где-то напечатаны. Да разве теперь найдешь че? Давно было. (Написано 30.12.1975 г., П. Х. Ширяев).
[1] Чугунка – железная дорога в крестьянском говоре в XIX –первой трети XX века/ “чугу́нка другое дело: тут пар действует”. Писемский А. Ф. «Горькая судьбина»